Русская Америка - Игорь Алмазов

— Он вам сам это сказал? — спросил я.

— Он мне ничего не сказал, ваше благородие. Он у меня спросил: привёз? Я сказал, нет. Он постоял и ушёл. И на другой день приходил, и на третий. — Пестов поднял голову. — А на третий дал мне кружку и велел пить, потому что я на солнце стоял зелёный. Я пил и отдал, а он сказал: оставь. Мне, говорит, ещё дадут.

— Кружка, — сказал я.

— Та самая, ваше благородие. Которую нынче в список писали. На шнурке.

Я взял фонарь с бимса сам, не спрашивая. Кружка висела у Пестова на поясе, жестяная, помятая по боку, с ручкой, припаянной грубо, с наплывом. Он снял её через голову и подал мне, и шнурок остался у него в руке.

Под ручкой, на донном ободе, было выбито клеймо. Я повернул кружку к огню. Три буквы в кругу, тиснутые пробойником неглубоко и косо, и ободок круга в одном месте не сошёлся.

Такие кружки я видел всю неделю. Они стояли в компанейской конторе на полке, и из такой же мне наливали квас при описи. Семёнов пил из такой же, и клеймо на них было то же, потому что бьют их в Охотске, в компанейской кузне, и в продажу они не идут.

— Он из конторы, — сказал Пестов. — Я тогда не понял. Я думал, он в Кальяо купил.

Я держал кружку за край и чувствовал, как у меня сводит пальцы.

Человек, говоривший по-русски без единой ошибки и крестившийся слева, вышел из Петербурга прежде нас и шёл к Кальяо целый год. Прошёл Сибирь, Охотск и море по компанейской дороге, с компанейской посудой у пояса, и три дня ждал на пристани в Кальяо, за пятнадцать тысяч вёрст от Васильевского острова, вещь в пол-локтя, которую сам же и велел вынуть. Ему не нужно было знать корабль. Ему нужно было знать дорогу.

И дорога эта вела назад тем же путём. На север, вдоль берега, на Кадьяк, с Кадьяка на Камчатку, с Камчатки Охотским трактом домой.

— Куда он пошёл с пристани? — спросил я.

Пестов не ответил сразу. Он смотрел на кружку у меня в руке, и в свете фонаря видно было, как у него на виске бьётся жила.

— Я его в четвёртый раз не видел, ваше благородие. Да только он мне на третий сказал, на прощанье. Ласково так сказал. Что ежели не здесь, то свидимся в Петропавловской гавани, потому что ему туда своим чередом. — Он помолчал. — Меня туда везут, ваше благородие. Под караулом, по бумаге. А он меня в лицо знает.

Он поднял на меня глаза, и в первый раз за всё время у него задрожал голос.

— Я оттого про бумагу и просил. Чтобы там стояло, что я здоров был.

Наверху, над головой, прошёл по палубе вахтенный, и шаги его протянулись от борта к борту.

— Оставьте меня на шлюпе, — сказал Пестов. — В железах оставьте, в канатном ящике, мне всё едино. Только не сдавайте в Петропавловске.

Я повесил кружку обратно ему на шнурок и застегнул крючок у него на поясе сам, потому что руки у него тряслись.

— Кружку эту в Петропавловске сдадут вместе с вами, — сказал я. — По списку, под расписку.

— Сдадут, — сказал Пестов.

— Клеймо я срисую нынче же. С обводом и с тем местом, где круг не сошёлся. А по поводу шлюпа, этого не я решаю.

— Вы доложите.

— Доложу.

Часовой отвёл засов, и я вышел на трап. Светло было как днём, и склянки на шлюпе пробили полночь.

* * *

На следующее утро ко мне пришёл Андрей.

— Восьмой день, — сказал он с порога, раньше, чем я успел спросить.

Считал он сам, от субботы, как я велел, и счёт у него сошёлся с моим.

Пузырь стоял крупный, с горошину, налитой до блеска, и посерёдке у него было вдавление, ровное, как от пальца. Вокруг только начинало розоветь узким кольцом. Такого пузыря я не видел с Лимы. На шлюпе повторные плечи давали мелочь, и звено выходило мельче звена, а этот встал так, как его рисуют на листах у Дженнера. Ланцет я держал на весу и смотрел на пузырь дольше, чем было нужно.

— Хорош, вашбродь? — спросил Скородумов у меня из-за плеча.

— Хорош, — сказал я. — Хорош.

— Дважды сказали, — заметил он и обмакнул перо. — Так и записать?

— Так и запишите.

Он записал, и я видел через его плечо, как он выводит «пузырь хорош» и ставит час. Щёки у меня стянуло улыбкой, и я нагнулся к плечу мальчишки пониже, чтобы фельдшер её не разглядел.

Плёнку пузыря я надрезал с краю, кончиком ланцета, и выступила капля, прозрачная и тягучая, и задрожала на свету. С неё я снял на два стекла и на нитку, для жестянки. Скородумов писал за мной нумер звена и с кого брали.

— Как писать? — спросил он.

— Андрей Чумовитов. Двенадцати лет.

Фамилию он выводил по буквам, медленно, шевеля губами. Татьяна у косяка, я заметил, не сводила глаз с его пера.

Девочки пришли следом, обе с матерями. У старшей пузырь вышел поменьше, но полный, у младшей мелкий и плоский, и с неё я брать не стал. Младшая, увидев ланцет, огляделась и поискала кого-то глазами у меня за спиной. Антипатра там не было, и она, не найдя его, решила не реветь вовсе.

Матерей у двери на этот раз собралось больше, чем в субботу. Детей я насчитал девять, и десятого несли на руках, завёрнутого в парку из птичьих шкурок. Никто их не звал, пришли сами. Татьяна переводила коротко, по-своему, и я опять не знал, что она говорит. Про барановского сына никто из матерей не спросил.

Насечки я делал одну за другой, по две на плечо, крест-накрест, до росы, с плеча Андрея и с плеча старшей девочки по очереди, и всякий раз видел, как мать с порога следит за ланцетом и дышит ртом. Мальчишка лет пяти лягнул меня в колено. Девочка постарше спросила через Татьяну, будет ли у неё такой же пузырь, как у Андрея, и, услышав, что будет, ежели не чесать, села на обе руки, чтобы не чесать