Русская Америка - Игорь Алмазов

— Она тогда пела, — сказал он. — Зимой, в казарме, когда отец её с промысла приходил. По-нашему пела и по-ихнему, вперемешку, а я по-ихнему ни слова не понимал. — Он помолчал. — Рыбу она тогда не пластала.

Руки её, белые от соли, с трещинами на костяшках, я видел перед собой так ясно, что взялся за край полки.

— Восемнадцать рублей, — сказал Михеев полке. — Мать в Кронштадте и сестра. Жениться мне никто не позволит. А хоть и позволят, её отсюда не выпустят. Остаться нельзя, я на службе. С собой не возьмёшь. — Он повернулся ко мне. — Что я могу, вашбродь?

Ответа он ждать не стал.

— Оклад, — сказал он. — Вперёд, сколько дадут. Через контору, на её имя.

— Она денег не взяла. Я ей предлагал.

— Вы, — сказал Михеев. — Вам она кто? От вас и я бы не взял. Пускай лежит в конторе на её имя и на мальчишку. Не возьмёт она, возьмёт он, когда вырастет.

— Есть ещё бумага, — сказал я. — Где вы своей рукой напишете, что Андрей ваш сын. При двух свидетелях, с числом. По закону она почти ничего не значит, ни фамилии ему не даст, ни прав. А через двадцать лет она будет у него в руках, и ваша рука в ней.

Он молчал, и я его не торопил. Потом он надел шапку, спохватился, что стоит под палубой, и снял её снова.

— Писать я умею, — сказал он. — Медленно.

* * *

Писал он в четверг, в церкви, стоя у аналоя. Отец Афанасий принёс чернильницу из ризницы и встал рядом, сложив руки на животе, а я стал по другую сторону. Писал Михеев крупно, с нажимом, на каждом слове останавливался и шевелил губами, проверяя, и на висках у него выступил пот, хотя в церкви было холодно.

«Я, нижеподписавшийся, шлюпа „Камчатка“ квартирмейстер Ефим Михеев, сим объявляю, что крещённый в Воскресенской церкви Павловской гавани ноября 30 дня 1805 года младенец Андрей, от креолки Татианы Чумовитовой рождённый, есть мой сын, в чём своеручно и подписуюсь. Июня 13 дня 1818 года».

Ниже расписался я, как свидетель, и отец Афанасий, по-церковному, с титлом. Под нами он отчертил по линейке ещё одну строку, пустую, и надписал над ней мелко «мать».

Строку эту я видел ещё в мае, у вешал, когда спросил Татьяну, знает ли она грамоту. Тогда её ещё не было ни на какой бумаге.

— В книгу я этого не впишу, — сказал отец Афанасий, глядя на лист. — Книга синодская, не моя. А бумагу сохраню при книге. Кто станет книгу читать, тот и бумагу найдёт.

Рапорт об окладе вперёд Михеев подал через Муравьёва в тот же день, и вечером капитан вызвал его к себе. Меня он позвал следом.

Квартирмейстер стоял у двери навытяжку, и рапорт у него в руке подрагивал. Головнин прочёл его при мне и поднял глаза.

— На что вперёд?

— На сына, ваше высокоблагородие.

Головнин протянул руку, и Михеев отдал ему бумагу из церкви. Читал её капитан стоя, долго, дольше, чем было в ней слов, и я ждал. Потом он вернул бумагу.

— Оклад за полгода, через контору, — сказал он. — Матвей Иванович распорядится.

Михеев не уходил. Бумагу он держал перед собой обеими руками.

— Ваше высокоблагородие… ежели бы и ваша рука…

— Моей руки там не будет, Михеев, — сказал Головнин. — Бумага твоя. Ступай.

Когда он вышел, Головнин посмотрел на меня, и я ждал, что он вспомнит Рио и ребёнка, заведённого отдельно от команды. Вспомнил он другое.

— Свидетелем вы?

— Я, ваше высокоблагородие.

— Добро, — сказал он и сел к карте.

— Ваше высокоблагородие. Писарь просит не сдавать его в Петропавловске. Говорит, что человек, ждавший его в Кальяо, пошёл туда же.

Головнин не поднял головы от карты.

— Арестант просит, — сказал он. — Понятно. Кутыгину скажите, чтобы на берег его не свозили ни под каким видом, покуда я не решу. И приметы того человека с него снимите, сколько вспомнит. Отдельным листом.

Листа этого он мне не вернул.

Девять рублей Семёнов вписал в лавочную книгу на имя Татианы Чумовитовой и сына её Андрея на другое утро и, подумав, велел конторскому расписаться под строкой свидетелем. Книгу он повернул ко мне, чтобы я видел.

— Научили, — сказал он.

Татьяна пришла в церковь в пятницу, с вешал, в переднике, с руками, белыми от соли. Бумагу она читала долго, ведя пальцем по строкам, и губы у неё шевелились так же, как у Михеева. Отец Афанасий подал ей перо. Имя своё она вывела на пустой строке медленно, буква за буквой, и буквы у неё клонились в разные стороны. Потом положила перо на аналой, вытерла пальцы о передник и пошла назад, к вешалам, не сказав ни слова ни мне, ни священнику.

* * *

С водяной шлюпкой Михеев съехал на берег в тот же день, после полудня. Андрей ждал на мостках с корзиной корпии, которую я велел ему отвезти на шлюп, и кто правит шлюпкой, я ему не сказал.

Вылез он на мостки последним, и я видел, как он заметил мальчишку и остановился в двух шагах. Шапку снял, потом надел.

— Ты, говорят, корпию щиплешь, — сказал он.

— Щиплю.

— Покажи руки.

Андрей поставил корзину и протянул руки ладонями вверх. Михеев протянул свою рядом, не касаясь. Ладони у обоих были широкие, в трещинах, у одного от рассола, у другого от снастей, и мизинцы у обоих загибались к безымянному на один и тот же угол. Я стоял у сваи и видел это сверху, и Михеев увидел тоже.

— У меня такие же, — сказал он. — На ночь салом мажь. Рыбьим, коли другого нету.

— Мамка говорит, тут всё рыбой пахнет, — сказал Андрей.

Квартирмейстер ничего на это не ответил. Он взял корзину, поставил её в шлюпку и сел на руль. Татьяна стояла у вешал, с ножом в руке, и рыба лежала перед ней на доске, распластанная наполовину. Отваливая, Михеев поглядел туда один раз. Нож у неё в руке остановился, постоял и пошёл дальше, и я перевёл дух.

* * *

Во