Второй шанс для Лекаря. Том 8 - Алексей Аржанов

— Запомни, — сказал я Пыжову. — Жар, и икры болят так, что тронуть нельзя, значит, это она и есть, водяная лихорадка. Спадёт жар, жди желтухи и мерь мочу.

Пыжов кивнул и уставился на свои руки, в крови по самые запястья.

— Мочился он сегодня? — спросил я Пыжова.

— Утром самую малость.

Кружки с рисками ученики разнесли по риге прежде, чем я договорил. Терентий поставил их по двое на ряд и велел мерить у каждого жёлтого всё, что тот выпустит за сутки, а цифры писать на доске у двери.

Ряды я обошёл все, от двери до дальней стены. Не жёлтых было под сорок, и половина из них уже сидела на соломе и просила есть. Этих я распорядился не трогать вовсе, ни ланцетом, ни рвотным. Поить их и кормить, жар у них сошёл сам. Жёлтых было восемь. Двое из них со вчерашнего утра не дали ни капли мочи, и что с ними будет, я, по совести, знал заранее.

Дубасова я узнал не сразу. Прапорщик из роты Сергея лежал у дальней стены, жёлтый, как воск, с запёкшейся кровью над губой, и смотрел на меня сквозь ресницы.

— Ваше благородие, — прошептал он. — Опять вы…

— Под Фридландом вас Сергей из воды тащил, — сказал я. — Теперь моя очередь.

Слёг он позже прочих, и шёл ему девятый день. Мочи у него за ночь набралось на донышке кружки, и это мне не понравилось больше всего остального.

— Поить его, — сказал я Гавриле. — Тёплой водой с солью и мёдом, по полкружки каждый час, и мерить, сколько выйдет. Ночью будить и поить. Пойдут отёки или захрипит в груди, поить реже и звать меня. На поясницу тёплые припарки.

Никитин стоял рядом и вполголоса признался мне, что и сам пустил бы кровь, потому что кровь носом идёт у полнокровных.

— Кровь у них идёт оттого, что разучилась сворачиваться, Алексей, — сказал я. — Пустишь её, и больше не остановишь.

Скорбный лист, то есть список больных, Пыжов вёл исправно, с датами и ротами, как велел ему покойник. Я сел с этим листом на бочонок у двери и за час разложил по нему всё, что было нужно.

На дневке у мельницы полк стоял двадцать третьего июля. Первым в листе стоял сам лекарь, слёгший двадцать восьмого, за день до солдат. Первые солдаты слегли через шесть дней после купания, последние через двенадцать, а после четвёртого августа не заболел никто. Восьмой день ни одного нового больного и ни одного среди тех, кто носит больных, моет их и меняет им солому.

Фельдфебелей я вызывал по одному, и все говорили одно и то же. Кто купался в пруду, тот и лёг, из караула при обозе не слёг ни один. Последним пришёл усатый унтер из роты Сергея, тот самый, что под Тильзитом божился мне про белую соль в каждом ведре.

— Крысы там были, ваше благородие, — сказал он, подумав. — По плотине бегали, здоровенные, с кошку. Мельник ещё жаловался, что мешки ему грызут. Ребята в них камнями кидали, а после сами в тот же пруд и полезли.

Полковник Ветлугин нашёл меня у риги около полудня. Высокий и седеющий, он оглядел меня с головы до ног, и крест с бантом у меня в петлице заметил прежде лица.

— Вы от Виллие? Прекрасно. Завтра выступаем на Петербург, больных везём с собой. Там госпитали.

— Больных везти нельзя, ваше высокоблагородие. У жёлтых отказывают почки, и тряска добьёт их на первой же версте. И выступать до четверга нельзя.

— Это отчего же?

— Оттого, что в четверг Виллие докладывает государю, и докладывать он будет по моим числам. — Я подал ему бумагу Виллие. — А числа эти я соберу здесь.

Бумагу Виллие полковник прочёл, потом скорбный лист с моими пометками, и лицо у него потемнело.

— Мне велено привести полк домой.

— Полк вы приведёте, только в четверг. А жёлтые останутся здесь, с лекарем Никитиным.

Ответить он мне не успел. К риге подкатила коляска, и из неё выбрался старик в чёрном кафтане, с тростью и в старомодном парике. Нарвский штадт-физик Ройтер, главный городской лекарь, приехал смотреть жёлтых, и с ним был адъютант коменданта. Полковник, судя по всему, ждал их с утра.

Смотрел Ройтер недолго. Поглядел на руки жёлтого солдата, на кровяные точки, на Дубасова у стены и вышел из риги, прижимая к носу платок, а я вышел следом.

— Gelbes Fieber, господа, — сказал он полковнику. — Жёлтая горячка. Я читал описания из Ливорно. Там тоже сперва спорили, а потом хоронили десятками. Лагерь надобно оцепить, покуда не поздно.

— Жёлтая горячка приходит с кораблей, господин Ройтер, — сказал я. — В Ливорно, сами знаете, она месяцами шла по городу. Здесь все больные слегли в одну неделю, и все купались в одном пруду за Дерптом. При больных две недели четырнадцать солдат и лекарский ученик, и ни один не слёг. Восьмой день в полку нет ни одного нового больного, а караул, который в пруд не лез, цел весь.

— Вы, господин Салтыков, сами в Петербурге оспенные дворы запирали. Мне о том писали.

— Запирал. Оспа переходит с больного на здорового. А эта хворь осталась в пруду за Дерптом, за двести вёрст отсюда. — Я повернулся к полковнику. — Ваш лекарь слёг первым, ваше высокоблагородие, за день до солдат. Заразиться от больных он не мог, потому что больных тогда не было. Зато в тот пруд на дневке он полез раньше всех.

Полковник медленно кивнул. Ройтер помолчал, опершись на трость, и мне было видно, что спорит он уже с собственным страхом.

— Счёт ваш я видел, — сказал он наконец. — Жёлтых я видел тоже. Рапорта своего назад я не возьму.

Коляска уехала к переправе, и адъютант коменданта поскакал следом. Рапорт свой Ройтер отдал коменданту ещё утром, это я понял из его слов. Взять его назад значило признаться при адъютанте, что он испугался зря, и на это старик, по всему было видно, не пойдёт.

Ветлугин проводил коляску взглядом, потом повернулся ко мне.

— До четверга, господин лекарь, — сказал он сквозь зубы. — Командуйте вашими больными.

Командовать я начал тут же. Купаться в стоячей воде запретил всему полку до будущего лета. Мыться велел только в деревенских банях, а воду пить из колодцев,