Второй шанс для Лекаря. Том 8 - Алексей Аржанов
— Полковник Ветлугин донёс в пятницу, — сказал он вместо приветствия. — Горячка в полку, у многих с желтизною, лекарь умер. Военный министр Вязмитинов прислал мне его рапорт вчера вечером. — Виллие поставил чашку на стол. — Вы понимаете, о чём я подумал, когда прочёл слово «желтизна»?
— О жёлтой горячке, Яков Васильевич. О Ливорно.
— О Ливорно. — Он кивнул. — В Тоскане против неё ставили солдат. Ежели эта хворь войдёт в Петербург вместе с гвардией, отвечать за неё буду я. Поэтому завтра я собирался советовать закрыть Нарвский тракт.
— Это не она. Жёлтая горячка приходит с кораблей из жарких стран, а в Нарву корабли из Кадиса не ходят. В Ливорно она месяцами шла по городу, из улицы в улицу. А в полку все слегли за одну неделю, и все купались в одном пруду на дневке. Больных две недели носят и поят солдаты, и ни один не слёг. Караул при обозе в пруд не лез и цел весь до одного.
— Это вам рассказал Бутурлин, — сказал Виллие. — А мне нужны числа. Ваши, с вашей подписью.
— Будут.
— Хоть на этот раз вы пришли ко мне сами, Салтыков. — Виллие отпил кофе. — Чем станете лечить?
— Водой и счётом, Яков Васильевич. Поить, мерить, сколько выходит мочи, держать в тепле и не пускать кровь.
Виллие хмыкнул и спорить не взялся.
— До четверга, Салтыков. — Он поднял палец. — В четверг Успение, и в этот день я докладываю государю. Что я ему скажу, зависит от ваших чисел. Пришлите их мне. Не пришлёте, тракт закроют, и венчание ваше останется по ту сторону кордона.
Подорожную он выписал мне тут же, казённую, на меня и на моих людей, а следом бумагу полковнику, чтобы распоряжения лекаря Салтыкова по больным исполнялись немедля. Лекаря Никитина, моего товарища по Пултуску, он велел взять с собой.
— Он и останется при больных, когда вы уедете. — Виллие посыпал бумагу песком. — Первый раз вижу жениха, который за неделю до свадьбы едет в горячку.
Записку с рисунком он взял у меня сам, разглядывал подвешенные носилки так внимательно, что кофе у него остыл, и обещал отвезти обе бумаги в Павловск к Успенью.
Во дворе за Рогаткой ученики собрались у мастерской раньше, чем я успел слезть с извозчика. Выпустить их фельдшерами я собирался в августе, и август настал.
— В Нарве гвардейский полк лежит в горячке, — сказал я. — Мне нужны шестеро. Кто пройдёт со мной Нарву, тот и выпущен.
Гаврила, тот самый, что когда-то плакал у меня на полу от бессилия, вышел вперёд первым. Рыжий Кузьма шагнул за ним, и следом ещё трое, а за ними половина двора, так что выбирать мне пришлось из двенадцати.
— А жалованье, барин? — спросил один из слободских, пожилой, с проседью в бороде. — У меня дома четверо по лавкам. Ежели я там слягу, кто их кормить станет?
— Жалованье пойдёт вдвое, покуда вы в Нарве. А слечь там можно, только ежели полезешь купаться в пруд. За больным ходить от этой хвори не опасно.
Старик подумал, почесал бороду и встал шестым. Старшим я поставил над ними Терентия, моего второго человека на дворе, а двор с учениками, что оставались, принял Ртищев. Сам поехать он даже не просил, только хлопнул ладонью по хромой ноге и вздохнул.
Сборы заняли час. Градусники уложили в солому, подмастерье Григорий насёк рисками дюжину оловянных кружек, чтобы мерить мочу, а Ртищев выкатил бочонок извести белить риги. Мёд и соль взяли мешками. Штосс ходил за мной с тетрадью и считал, шевеля губами.
— Прогоны на три подводы туда и обратно, Михайло Алексеевич, — сказал он наконец. — Это вся наша неделя. А ещё двойное жалованье.
— Подорожная казённая, Иван Георгиевич. Прогоны платит казна. Жалованье заплатим мы.
Штосс перечитал подорожную, спрятал тетрадь и впервые за утро улыбнулся.
Лемке вынес мне из конторы две склянки с белыми иглами, ещё тёплые от его ладоней.
— Возьмите, герр Салтыков. Жар сбивать.
— Там она вредна, Адам Васильевич. У этой хвори кровь идёт носом, и почки еле держат. Наша ива кровь разжижает, а такие почки её из крови не выведут. Ей место у Филата в Мариинской.
— Значит, наша соль не от всего, — проговорил Лемке и прижал склянки к фартуку.
— Ни одна соль не от всего. Потому её и проверяют.
Лемке, видать, подумал, что мы создали панацею. Лекарство от всех болезней. И понять я его могу. Когда-то так про аспирин и говорили.
Но панацеи нет и никогда не будет. По крайней мере, лично я в этом уверен. Уж не в ближайшие три сотни лет точно.
Выехали мы в полдень на трёх подводах. Ехал я с Сергеем и Терентием, Никитин с учениками и бочонком следом. Подорожная по казённой надобности значила, что на станциях лошадей нам давали первыми, и смотрители, прочитав её, переставали спорить на полуслове.
Сергей проспал первые две станции, а на третьей проснулся и стал рассказывать мне про полковника. Ветлугин был строг, храбр и до смерти боялся одного: что полк его войдёт в Петербург позже прочих. Рапорт про желтизну он написал сам, своей рукой, и теперь, по словам Сергея, ждал из Петербурга либо лекаря, либо выговора.
— Он тебя встретит, как выговор, Михайло, — сказал Сергей. — Готовься.
— Мне не впервой.
Встречать меня выговором полковник мог сколько угодно. Числа, которые мне были нужны, лежали у него в полку, и забрать их я собирался в первый же день.
Ямбург мы проехали за полночь, а к Нарве подъехали на рассвете. Над рекой в тумане стояли друг против друга две крепости: Ивангород на нашем берегу и Нарва с высокой башней на том. Полк уже перешёл реку и встал по эту сторону, в деревне на Ямбургской дороге, по избам и ригам. Больных положили в большую ригу у околицы, и, подходя к ней, я увидел на краю погоста свежий холм с крестом.
В риге пахло соломой, потом и кровью. Молодой лекарский ученик в засаленном фартуке держал над тазом руку жёлтого солдата и пускал кровь, и я едва успел его остановить. Звали его Пыжов, и при покойном лекаре он ходил вторым.
— Довольно, — сказал я и перехватил его руку. — Кто велел?
— Лекарь велел, покойный. — Пыжов побледнел. — Полнокровие, говорил.
— Покойный лекарь лежит на погосте. А у этого кровь и так идёт носом, ему её беречь надо.
Тесьму с его плеча я снял сам, а ранку на сгибе зажал и перевязал. Солдат был жёлтый густо, до рыжины, на руках темнели мелкие