Повелитель Хаоса. Том 1 - Илья Соломенный

— И где она обычно сидит, когда приходит?

— Да здесь же, на кухне! Где ещё? — Галина Петровна кивнула на средний стул, — Вот тут. Чаю ей наливаю, с вареньем.

Ну, понятно.

Сначала, видимо, случился какой-то мелкий всплеск: от соседского артефакта, от бракованного прибора, от чего угодно. В старой мебели завелись эти нитки, слабые, никому не мешающие. Так бы и затухли со временем — но потом, раз в пару недель, начинает приходить «девочка из пенсионного». Садится на стул, пьёт чай с вареньем и, сама того не замечая, «фонит» своим даром. Совсем чуть-чуть. Как фонит любой резонант. Но, видимо, для зародыша аномалии этого хватило: нитки начали подъедать остатки чужой энергии, крепли — и через какое-то время начали сбрасывать излишки, или просто не знали, куда её деть.

Отсюда и танцы.

Стул у окна и стол, видимо, получали меньше — вот и вздрагивают изредка. А средний — любимое место гостьи — отожрался на дармовом угощении.

— Ничего страшного, — сказал я, — Сейчас всё уберём.

— Как уберёте⁈

— Ручками, Галина Петровна. Ручками.

Я присел обратно, протянул руку к стулу и, сосредоточившись, нырнул пальцами прямо в сиденье. Галина Петровна за спиной то ли охнула, то ли икнула, а я нащупал пульсирующий узел.

Нити затрепыхались, попытались вывернуться, но я сжал пальцы и потянул.

Узел поддался легко — будто я выдернул из земли сорняк с мягкими корешками. Нити выскользнули из ножек, из спинки, натянулись на мгновение тонкими серебристыми ниточками между моей рукой и стулом — и лопнули с едва слышным звоном, а потом просто растаяли в воздухе, как дым.

Я быстро проделал то же самое со стулом у окна и со столом — там вообще возиться не пришлось, тусклые клубочки рассыпались от одного прикосновения. Выпрямился, отряхнул перчатки, и огляделся ещё раз, на всякий случай прощупывая кухню «взглядом».

Чисто, ни одной ниточки.

— Всё, — сообщил я, — Больше ваша мебель танцевать не будет.

Галина Петровна медленно подошла к среднему стулу. Осторожно, двумя пальцами, тронула спинку. Покачала. Стул чуть скрипнул. Тогда она решилась, опустилась на сиденье и замерла, вцепившись в края, будто ждала, что он сейчас рванёт под ней в галоп.

Куда там!

— Батюшки… — выдохнула она, — И всё?

— И всё. А девочке вашей из пенсионного, когда придёт, скажите, чтобы за даром следила получше. Она ни в чём не виновата, но лучше пусть знает. А то она так у всех подопечных мебель расшевелит.

— Скажу, скажу… — закивала Галина Петровна, всё ещё ёрзая на стуле, — Ну надо же… Два месяца! Два месяца ждала! А ты раз — и пять минут! А гарантия будет?

— Будет, — рассмеялся я, — Вы мне просто напишите, если что-то случится, я мигом приеду, недалеко тут живу. Но ручаюсь — плясать ваши стулья больше не будут.

Бабуля кивнула, поднялась, засеменила в комнату, долго шуршала чем-то в серванте, и вернулась с двумя тысячными купюрами, сложенными вчетверо.

— Держи, сынок. Как договаривались!

Я взял деньги — и снова внутри кольнуло. Не сильно, но ощутимо.

— Спасибо, Галина Петровна.

— Это тебе спасибо! Вот, возьми ещё, — она сунула мне в руки поллитровую банку с вареньем, — Клубничное, сама варила! Ты ж худой какой, кожа да кости! Тебя там в Бюро вашем кормят вообще?

— Кормят, — заверил я, пряча деньги и прижимая к груди банку, — Спасибо.

— Ты заходи, если что! И это… — она понизила голос и заговорщически подмигнула, — Я Зинаиде скажу, у неё в ванной кран сам по себе открывается. Тоже, небось, ваше? Я ей номер твой дам, ладно?

— Давайте, — кивнул я, чувствуя, как губы сами расползаются в улыбке.

Уже спускаясь по лестнице мимо пристёгнутого к батарее велосипеда, я на ходу вытащил купюры и разгладил их.

Две тысячи рублей плюс банка варенья — за пять минут работы. И, кажется, ещё один клиент по «сарафанному радио».

Неплохо для начала, Рублёв, очень даже неплохо!

Алая нить на запястье слегка натянулась, и я почувствовал, как невидимый Фырк трётся о ноги. Видимо, учуял банку с вареньем.

— Даже не думай! — предупредил я, — Это мне!

Работа пошла!

Зинаида, соседка Галины Петровны, позвонила тем же вечером. Кран у неё действительно открывался сам по себе, только вместо аномалии внутри обнаружилась самая обыкновенная сорванная прокладка. Я честно сказал, что тут нужен сантехник, а не резонант, денег не взял и ушёл с ещё одной банкой варенья. На этот раз малинового.

Зато следующие два заказа оказались настоящими.

Первый — на даче под Малаховкой, куда пришлось трястись сорок минут на электричке в субботу утром. Хозяйка, полная тётка в панаме и садовых перчатках, жаловалась, что у неё «кто-то жрёт клубнику». Причём не птицы и не соседские дети, а нечто, оставляющее на грядке аккуратные погрызы, мелкие следы на влажной земле — и при этом совершенно невидимое. Хозяйка уже и капканы ставила, и отраву сыпала, и даже соседа-охотника с ружьём звала посидеть в засаде.

Капканы срабатывали вхолостую, отраву оно игнорировало, а сосед-охотник за ночь выпил пол-литра и уснул прямо на грядке.

Стоило мне сосредоточиться, как всё стало ясно. По грядкам, между кустиками клубники, деловито шуршал небольшой комок бледно-серебристых нитей. Размером с крупную крысу. Нити облепляли вполне себе материальное тельце — с хвостом, лапками и усатой мордой — и плотно его скрывали.

Обыкновенная крыса — только где-то нахватавшаяся аномальной энергии и научившаяся становиться невидимой. Видимо, решила, что раз её никто не видит — значит, вся клубника теперь её.

Ловить её я собирался руками — но не успел.

Алая нить на запястье вдруг дёрнулась, натянулась, свободный конец метнулся над грядками — и через секунду серебристый комок отчаянно запищал, взлетел в воздух, будто его что-то подбросило, и забился в невидимых зубах.

— Фырк! — зашипел я, оглядываясь на хозяйку, которая с любопытством наблюдала за мной от калитки, — Отдай!

Нить нехотя качнулась. Крыса продолжала висеть в воздухе и вопить.

— Отдай, кому сказал! — процедил