Второй шанс для Лекаря. Том 8 - Алексей Аржанов
— Мой рапорт, господин адъютант. Я его и поправлю.
Писал он на барабане, который подставил ему гарнизонный барабанщик, ровными немецкими строками, и подписал первым. Лист подали мне на шесте, и вторым подписал я, а третьим полковник. Обратно через верёвку лист пошёл через можжевеловый дым, и Ройтер, принимая его, уже не прятал улыбки.
Адъютант снова погнал коня к переправе. Солдаты от верёвки не расходились, хотя унтеры их гнали, и до полудня простояли со мной молча, глядя на дорогу.
Ответ привёз тот же адъютант.
— Оцепление снять! — крикнул он гарнизонным ещё издали.
Верёвку отвязали от столба, и она упала в дорожную пыль. С минуту в лагере стояла тишина, а потом у меня за спиной закричали «ура». Кричали сперва в первом ряду, потом по всей дороге до самой риги, и вместе с носильщиками кричали даже жёлтые на соломе, у которых на крик едва хватало сил. Сергей обнял меня так, что хрустнули рёбра.
Усатый унтер дождался, пока крик стихнет, и протиснулся ко мне с кожаным мешочком в руке.
— Рота велела отдать, ваше благородие. Крысиные копейки, сколько вы нам вчера за крыс отсыпали, все до одной. Сто сорок крыс, рубль сорок медью. — Он вложил мешочек мне в ладонь. — Это вам на свадьбу. От роты.
Мешочек был тяжёлый и тёплый от его руки. Отказаться значило обидеть роту при всём полку, и я его взял.
— Спасибо, братцы, — сказал я. — Венчаться пойду с вашими копейками в кармане.
Тут вокруг меня закричали снова, громче прежнего, и кто-то сзади засмеялся, что барышня, мол, за крысиную медь замуж пойдёт, и на него зашикали.
Нарочный ускакал в тот же час. Вёз он мой беловой лист и рапорт полковника, а сверху мнение Ройтера с тремя подписями, и к среде всё это должно было лечь Виллие на стол.
Честь у старика осталась при нём, и дорога на Петербург была открыта. Теперь, по моему счёту, всё зависело от того, поверит ли этим бумагам в четверг государь.
* * *
После обеда Ройтер приехал в ригу, уже один, и молча стоял у доски возле двери, где мои ученики мелом писали, сколько мочи вышло у каждого жёлтого.
— Вы её пишете? — спросил он меня наконец. — Мочу?
— Каждый час, — ответил я. — Почка сама не скажет, что ей худо, — скажет кружка.
Харитона он осмотрел сам, и я рассказал ему всё: про баню и ревень, про мёд и воду по мерке. При слове «каломель» старик поморщился.
— Потогонным и слабительным лечили водянку и в Галле, когда я там учился. Только к ним мы давали ртуть и пускали кровь. — Старик переложил трость в другую руку. — Сколько я так уложил своих мельников, господин Салтыков, я не знаю.
Утешать его я не взялся. Учили его так же, как учили всех, и всю жизнь он лечил, как умел, а нынче при адъютанте поправил собственный рапорт. На такое из здешних лекарей решился бы не всякий.
— Оставьте мне человека, — сказал вдруг Ройтер и ткнул тростью в доску. — Который умеет вот это. Будущим летом мои мельники пожелтеют опять.
Гаврила, стоявший с мелом наготове, побледнел и посмотрел на меня. Лист по жёлтым он вёл с понедельника, лучше всех, и отдать старику мне было больше некого.
— Останешься? — спросил я. — Сперва при Никитине, покуда жёлтые не встанут. Потом в городскую больницу, к господину Ройтеру.
— А двор как же, барин?
— Двор переживёт. Мельникам ты нужнее.
Полковник Ветлугин пришёл к вечеру и попросил у меня двоих.
— По указу о носильщиках их велено учить вашим фельдшерам, по двое на роту, — сказал он. — Дайте мне двоих сейчас. Пойдут с полком, а в Петербурге станут учить по ротам.
Кузьма шагнул вперёд раньше, чем я успел кого-нибудь назвать, а следом за ним один из виленских, молчаливый и широкий в плечах.
— Я теперь первым делом мочу мерить стану, барин, — сказал Кузьма и покраснел до ушей. — В полку у меня все кружки будут с рисками.
В приказ по полку на марш Ветлугин вписал мои правила слово в слово, от кипячёной воды до белой соли в каждом ведре, и велел прочесть его по ротам. Купаться в стоячей воде полку отныне запрещал приказ за подписью полковника.
Выпускали мы учеников вечером, в той же риге, выбеленной известью. Экзамен я попросил принять Ройтера, чужого человека, который никого из них не знал, и старик согласился сразу.
Спрашивал он коротко, с немецкой дотошностью и отвечать велел руками. Кузьма наложил закрутку на ногу Терентию и сунул под неё записку с указанием, в котором часу наложил её, а Ройтер, прочитав записку, поднял брови. Елизар, когда старик спросил его, чем поить жёлтого, у которого нет мочи, рассказал всё, что видел прошлой ночью у Харитона, и ни в чём не сбился. Остальные отвечали не хуже, и подсказок моих никому не понадобилось.
— В Галле меня шесть лет учили латыни, — сказал Ройтер, когда последний из них отошёл к стене. — Ничего из того, что они сейчас показали, я в двадцать пять лет не умел.
Свидетельства я написал ещё днём, все шесть одними словами.
«Дано сие ученику школы лекаря Салтыкова в том, что он в августе 1807 года при гвардейском полку под Нарвою ходил за больными водяною лихорадкою и исправлял должность фельдшера. Умеет остановить кровь, наложить повязку и лубок, мерить жар градусником и мочу кружкою и вести скорбный лист. Экзамен держал при штадт-физике города Нарвы».
Подписались мы под каждым в том же порядке, что утром у верёвки, а к каждому свидетельству Ветлугин приложил от себя по серебряному рублю. Латыни в моих свидетельствах не было ни слова. Зато в них стояло, что человек умеет делать руками, и любой лекарь, прочитав такую бумагу, знал, кого берёт.
Расходились мои ученики отсюда в четыре стороны, и у каждого теперь была своя дорога. Кузьма с виленским шли с полком и по указу станут учить носильщиков по ротам. Гаврила оставался в Нарве. Елизара и второго виленского я вёз в Петербург, к карете для увечных, ежели государыня её дозволит, а младшего из слободских ждал двор за Рогаткой, где Терентию давно был нужен второй учитель.
Кланялись они мне все шестеро разом, в пояс, и я, признаться, не знал, куда девать руки.
— Это вам от моей Агафьи, барин. — Елизар развернул на ладонях холщовое полотенце, вышитое по краям красными петухами. — Как прослышала, что вы женитесь, так и села вышивать. Велела отдать, ежели живы