Второй шанс для Лекаря. Том 8 - Алексей Аржанов

— Постелю, Елизар. Агафье поклон.

Гаврила подал мне сложенные листы, исписанные его круглым старательным почерком.

— Перебелил ночью, барин. Тут все жёлтые, по часам, с самого понедельника. Пригодится, ежели станете про эту хворь писать.

— Ребята промеж себя порешили, — сказал Терентий. — Каждый, где бы ни был, выучит двоих. Так с вами и расплатятся.

У хирургов в моём веке была поговорка про то, как учат ремеслу: «увидел, сделал, научил». Шестеро моих выпускников сделали уже второе, и третье теперь пойдёт само, в полку и в Нарве, там, где меня не будет.

На рассвете меня разбудил Никитин.

— Харитон кружку просит, Михайло Алексеевич. Сам.

Мочи в кружке вышло на два пальца, тёмной и мутной, первой за трое суток. Носильщики у двери закрестились, а Харитон поймал мою руку и потянул к губам, но я её отнял.

— Живи, Харитон.

— Теперь почки проснутся и погонят воду вёдрами, — сказал я Никитину. — Поить его тогда вдвое и солить, а как польётся моча, давай ему и ту гороховую похлёбку, слышишь, Алексей? Иначе он высохнет так же, как вчера тонул.

Калий, которого я ночью так боялся, при многомочии уходит с водой, и тогда его самого приходится возвращать.

Сергея полковник отпускал со мной квартирьером, готовить казармы к приходу полка, и бумагу ему подписал сам, глядя в сторону.

— Поручителя вашей невесты я не держу, господин лекарь, — буркнул он мне. — Иначе вас, говорят, и венчать не станут.

Пыжов, провожая нас, попросился ко мне в школу, когда жёлтые встанут, и я обещал его взять.

А до венчания оставалось четыре дня.

* * *

В Петербург мы въехали за полночь. Сергея я довёз до Литейной, где в доме уже спали, а сам поехал к себе на Кирочную. Пол в зале лёг весь к среде, как обещал Парамон, и в тёмном доме пахло сосной.

Утром в Мариинской больнице Мейер встретил меня в коридоре и замахал листом ещё издали.

— Звенит, голубчик! Звенит, как вы писали!

У одного из троих горячечных, которым давали иву, во вторник зазвенело в ушах. Мейер убавил приём на треть, как стояло в моей таблице, к вечеру звон прошёл, а жар так и не вернулся. В двадцать первом веке за вредом от лекарств следят целые ведомства, и следят годами. Здесь за ним пока следила одна графа в таблице, и сработала она с первого раза.

Филат лежал у окна, как было велено, и вставать даже не пробовал. Жар у него не возвращался с пятницы, колено гнулось, только шум за первым тоном я слышал по-прежнему. Клапан хворь задела, и этого не поправит никакая ива.

Робек ждал меня у себя в кабинете с бумагой из Павловска. Государыня записку мою прочла и велела строить карету при Мариинской больнице по рисунку Насти к Покрову, а людей при ней взять из моей школы, на жалованье от больницы.

— Карету мне построят, — сказал Робек, не повышая голоса. — А люди где, Салтыков?

— В коридоре, Михаил Михайлович.

Елизар и второй виленский ждали меня за дверью, в чистых рубахах, с нарвскими свидетельствами в руках. Робек прочёл оба, перевернул, проверяя, нет ли чего на обороте, и задержал взгляд на подписи Ройтера.

— Нарвский штадт-физик, — проговорил он. — Значит, бумага есть. Беру.

Поклонился Елизар Робеку в пояс, а мне шепнул, уже в коридоре, что четверо его теперь будут сыты.

Виллие приехал в больницу к полудню, прямо с Каменного острова, в мундире и при шпаге. Про Нарву он не сказал мне ничего. Пошёл он сперва к Мейеру смотреть таблицу и читал её так долго, что Мейер начал переминаться с ноги на ногу.

— Графа про звон ваша, Салтыков?

— Моя, Яков Васильевич.

— Хорошая графа. — Виллие вернул лист Мейеру и повернулся ко мне. — Теперь о Нарве. Государь прочёл ваш лист сам, при мне, за минуту, как вы и рассчитывали. Тракта не закрывать, гвардии идти в столицу в срок.

Для меня Нарва кончилась в эту минуту, теперь уже насовсем. Ещё на смотру в Павловске государыня велела мне успеть до Успенья, и к Успенью я успел всё, что обещал.

— Нарвскому штадт-физику государь велел объявить благодарность за то, что поправил сам себя, — продолжал Виллие. — Коменданту тоже, за бдительность.

— Выходит, за мою лихоманку наградили Ройтера, — сказал я.

— Первую подпись вы отдали ему сами. Государь читает подписи сверху. — Виллие чуть заметно усмехнулся. — Зато к Покрову он ждёт от вас две бумаги, про иву и про вашу водяную лихорадку. Ключинскому, кстати, пенсию подписали в понедельник, полную.

Листы Гаврилы лежали в моей сумке, так что числа для второй бумаги у меня уже были.

Уже в дверях Виллие обернулся.

— И ещё. Про кордон и про Ройтера я на этот раз узнал от вас раньше, чем от министра. И за это я благодарен. — Он надел шляпу. — Но вы не привыкайте, второй раз я этого не скажу.

К Бутурлиным на Литейную я пришёл к праздничному ужину, когда в окнах уже зажгли свечи. Успенский пост кончился, с кухни пахло пирогами с мясом, а наверху, за закрытой дверью, смеялись тётушки.

Дарья Гавриловна вышла ко мне в переднюю сама.

— Настя наверху, тётушки подшивают ей подвенечное, и мужчин туда нынче не пускают. — Она улыбнулась, и улыбка тут же сошла у неё с лица. — Серёжа с утра в казармах, полку квартиры готовит. А Пётр Кузьмич…

— Что Пётр Кузьмич?

— Поехал после обедни к Вышеславцеву, на Сергиевскую. С праздником поздравить и поблагодарить за то, что за вас ручался, — Дарья Гавриловна стиснула пальцами концы шали. — Воротился к трём часам сам не свой, лица на нём не было. Прошёл к себе, никому ни слова не сказал и велел его не беспокоить. Даже к столу не выйдет.

Проклятье…

— Я ведь не велел ему ездить.

— Он сказал, что вы не велели в тот день. А нынче, говорит, праздник.

Вот упрямец! Запрет мой барон исполнил до последней буквы, в тот самый день, а нынче поехал ровно туда, куда я его не пускал. Тайный советник Вышеславцев прошлой весной травил его капли, а на лестнице после Комитета велел мне беречь барона, потому что сердце у него, говорят, слабое. Что он сказал старику нынче, я не знал. Знал только, с каким сердцем Пётр Кузьмич от него вернулся.

— Он не велел, слышите? — Дарья Гавриловна схватила меня за рукав, едва я шагнул к коридору.

— Простите, Дарья