Металл - Гизум Герко
Разгрузка шла фоном, и фон был неправильный. Двойной трюм, тот самый, ради которого контора нанимала брокера и ломала нам график, уходил на стенку через кран «Тупика» буднично, тонна за тонной, как будто не он нас чуть не убил. Пруль бегал между трюмом и очередью на опрос, и в нем боролись прораб и очевидец: прораб браковал стропы, очевидец репетировал показания. Ботва вынес аудитору суп. Это надо было видеть: Ботва с миской стоял в дверях кают-компании, занятой под кабинет, и ждал, а аудитор посмотрел на миску, сказал, что питание в перечень процедур не входит, и попросил зафиксировать отказ письменно, если у кока есть такая потребность. Ботва донес миску до камбуза нетронутой и до конца дня смотрел на аудитора, как смотрят на прибор, показавший невозможное: не с обидой, а с глубоким инженерным недоверием. Человек не ест. Ходит, пишет, не ест. По картине мира Ботвы такого агрегата в природе не существовало.
Документы заняли у него время до полудня. Хеда выдала ему все: журналы, ведомости, декларации, опись пожара с номерами сорванных пломб, рапорт. Про опись он спросил единственное: кто оформлял. Хеда сказала: суперкарго, по докладу стажера. Он кивнул и приобщил. Я стоял в коридоре и видел через открытую дверь, как он читает. Он читал опись нашего пожара, где каждый хомут был с номером поста и каждая пломба с обоснованием, и накладную Ботвы на мешок перца с графой «основание: чужое своим», с одной и той же скоростью. Страница в сорок секунд. Подвиг, огурцы, ожоги, перец. Сорок секунд, сорок секунд, сорок секунд. Мири сказала, что впервые видит, как человека читает смета, и попросила разрешения не комментировать дальше, потому что у нее кончаются ненаучные термины.
Хеда сидела напротив него все четыре часа и делала то, что умела лучше всех в этом секторе: фиксировала. Каждую его фразу она вносила в свой планшет с меткой времени, и к обеду за столом сидели два хронометража и мерились подлинностью. Когда он попросил копию журнала технического обслуживания, она попросила расписку о приеме копии. Когда он выдал расписку, она сверила номер его лицензии с базой пула и внесла результат сверки отдельной строкой. Планшет ее не щелкал. Планшет работал беззвучно, как работают в присутствии противника, о котором пока неизвестно, слышит ли он.
Рапорт он читал дольше всего. Три страницы, которые я писал ночью после «Сухого», без единого прилагательного, с двумя подписями и резолюцией. Я знал этот текст наизусть и поэтому знал, на какой строке он находится в каждый момент: вот числа по возрасту борта, вот расчет натяжений, вот пункт пятый, остановка эксплуатации, вот приписка Ярне с точкой с нажимом, вот «Ознакомлен. Ограничения по пп. 1–3, 5 ввести. Капитан». Он прочел, вернулся к первой странице и прочел еще раз. Единственный документ за день, который он прочел дважды. Потом поднял голову и спросил у Хеды, кем составлен документ.
— Инженером-стажером Форком. — Хеда поставила его вопросу метку времени.
— В судовой роли. — Он нашел строку. Нижнюю. Под ней пустую печатную графу «прочее». — Стажером.
Он произнес это слово без всякого выражения, как произносил все, и все-таки оно у него прозвучало. Не удивлением. Скорее так, как звучит у сметчика цифра, вылезшая за клетку: ее не осуждают, ее выравнивают.
Опросы начались после полудня, по одному, за закрытой дверью. Порядок он объявил сам, по судовой роли сверху вниз, и в этом тоже была его правда: сначала капитан, потом суперкарго, потом пилот, и дальше по строкам до нижней. До меня.
Что происходило за дверью, я узнавал так, как узнают все в кубрике: по выходящим. Тольд вышел через сорок минут с лицом человека, который заплатил по тарифу и не просит сдачи. Хеда вышла через час и десять и сразу села сверять что-то в своем планшете; на вопрос Пруля она ответила: «Торговались об определениях. Ничья». Юсса пробыла двадцать минут, и уже через пять из-за двери стало слышно. Не слова. Тон.
Потом она пересказала сама, в кают-компании, дословно и без гнева, потому что гнев она истратила на месте.
— Он спросил, сколько лет я управляю судами этого класса. — Голос у Юссы шел без рывков, как борт на четверти тяги. — Я ответила: дольше, чем действует его форма опросника, у нее в углу год утверждения, пусть посмотрит. Он посмотрел. И поставил отметку. Тогда я спросила, есть ли у него в форме графа про то, что борт довели до стенки на четверти тяги без единого касания, с мертвой шиной левого борта. Он сказал: такой графы нет. И знаете, что я вам скажу. Он не издевался. Он просто ответил на вопрос. По-моему, это самый честный человек из всех, кого я хотела выкинуть за борт.
— Сколько торможений вы выполнили за карьеру, он спросил. — Юсса помолчала. — Я сказала: все. Он записал: «количественная оценка не получена». Первый раз в жизни жалею, что не считала.
С Ботвой вышло длиннее, чем со всеми, кроме Хеды, и об этом к вечеру уже ходил эпос, потому что свидетелем оказался Пруль, ждавший своей очереди у двери. Аудитор задавал Ботве вопросы по форме: стандартный язык, потом торговый, потом имперский канцелярит, у него в чемоданчике были заготовлены все три, и переключал он их, как переключают диапазоны на неисправном датчике. На всех трех языках Ботва отвечал одинаково. Где вы находились в момент события? В камбузе. Что вы предприняли? Выключил плиту. Почему вы выключили плиту? Пожар в одном месте не повод устраивать второй. Какие у вас были основания покидать пост? Суп сварен. Пруль клялся, что на третьем круге аудитор отложил чек-лист и тридцать секунд молчал, и это была единственная за день пауза, не предусмотренная формой. Потом внес: «Языковой барьер отсутствует. Барьер установлен, характер барьера не определен». Ботва вышел спокойный и сразу пошел ставить тесто, потому что по его науке после разговоров с непонятными агрегатами люди хотят есть.
Пруль готовился к опросу, как готовятся к экзамену, который важнее диплома: с утра он дважды пересказал мне свою версию событий, и обе версии были честные, что не мешало им расходиться. В одной он во время пожара стоял в трюме и держал крепеж, в другой полз рядом со мной по лазу с двумя огнетушителями. Беда была в том, что вторую версию он уже