Металл - Гизум Герко

— Запишешь после моей приписки. — Его ладони на коленях так и лежали вверх. — Приписка будет: распоряжение отдано с превышением полномочий. Командовать, кому жить, в мои обязанности не входит. Точка.

Я не нашелся, что ответить, и правильно сделал: на такие фразы не отвечают, их принимают на хранение. Снаружи Пруль как раз перешел от аварийного кода к художественной части: по люку, с расстановкой, шел ритм, в котором при желании узнавалась строевая песня спасателей, которую на этом борту никто никогда не пел, потому что приличия. Потом ритм сменился на что-то портовое, потом на колыбельную. Человек по ту сторону переборки разговаривал с нами всем, чем мог, а мог он кулаком и памятью, и я никогда еще не слушал музыку внимательнее.

И в этой звенящей тишине спасенного отсека, между двумя казенными глотками, я сказал то, чего не говорил вслух с той первой ночи, даже ей. Особенно ей.

— Мири. Мой отец умер вот от этой графы. Уплотнитель. Восемь лет подряд.

Она молчала. Она молчала правильно: не тем молчанием, которое ждет продолжения, и не тем, которое подбирает слова, а тем, которое просто стоит рядом и не уходит. Пять лет назад она не умела так молчать. Ее научил не я. Ее научило все это: борт, люди, тетрадь, пустые ячейки с каллиграфическими подписями.

Ярне повернул голову. Маска смотрела на меня двумя запотевшими окнами, и я не знаю, что он расслышал, а что достроил. Из маски вышла одна фраза:

— Дошло, значит, до тебя, почему я не пишу красивых рапортов.

И мы больше не говорили об этом. Ни тогда, ни после. Есть темы, которые не обсуждают: их предъявляют один раз, как документ, и убирают обратно, туда, где тетрадь и значок.

Люк открыли на перепаде в четверть: изнутри я, снаружи Тольд, вдвоем, ручной расстыковкой, воротками, в шесть рук, если считать те, что были заняты. Раньше браться было бесполезно: пока перепад выше четверти, тяги зажаты, и вороток их не берет. Ручная расстыковка люка шестой серии устроена издевательски: шесть тяг по периметру, каждую надо выбрать на пол-оборота, по очереди, крест-накрест, и очередность знает только тот, кто читал наставление, а наставление не читал никто, кроме Мири. Она диктовала мне номера тяг изнутри, я стучал их Тольду наружу, по одному удару на номер, и люк, собранный людьми, которых давно не было на свете, слушался этой эстафеты так покорно, как будто всю жизнь ждал, что его наконец откроют по инструкции.

Первым в проем сунулся фонарь, за фонарем Пруль, и по тому, как он замер, я понял, как выглядит секция снаружи глазами человека, который не провел в ней последние полчаса. Потом он увидел нас, живых, и сказал слово, которое Хеда потом вычеркнула из вахтенного журнала как непереводимое. За Прулем в проеме встал Тольд. Он посмотрел на Ярне, на его руки, на бандаж на трубе, на меня, и опросил обстановку четырьмя словами: перепуск, утечка, стармех, ты. Я ответил в том же жанре: закрыт, заглушена, в лазарет, цел. Маску я к тому времени снял, и остаток на ее манометре, как потом выяснилось при описи, составлял четыре минуты. Я эту цифру знать отказался: она из тех, что ничему не учат, а только приходят по ночам.

Ярне выводили через проем втроем, и он позволил, что само по себе было диагнозом. У люка стоял Ботва с носилками из медпункта. Носилки Ярне отверг движением брови, и Ботва не стал спорить, а просто пошел рядом, страхуя всей своей массой, как ходят рядом с грузом, у которого сорван крепеж. В лазарете он усадил стармеха, разрезал остатки перчаток, посмотрел на руки и вынес вердикт, в котором уместилась вся судовая медицина окраины:

— Руки заживут. Голова цела. Суп будет.

Гель на ожоги лег толсто, руки ушли в фиксирующие рукава, и Ярне, посмотрев на них с отвращением, произнес самую длинную фразу вечера: механику без рук положено хотя бы работающее радио, так что пусть стажер возьмет обход на себя, а докладывает сюда, и не вздумает округлять показания, он по голосу услышит.

Дальше была ночь, которую я помню работой.

Обходной контур охлаждения мы собирали до полуночи: малый круг, резервный теплообменник, перемычка через шестую секцию, все по схеме, которой не существовало на бумаге и которая рождалась в три голоса: Ярне с лазаретной койки по связи, Мири у меня в ухе, я руками. Магистраль высокого контура осталась стоять мертвой, с синим бандажом на теле, и обходной круг взял на себя ровно столько, сколько нужно, чтобы борт мог ползти: четверть тяги, не больше, температура по верхней кромке допуска.

Самое трудное в обходном контуре было не собрать его, а видеть. Датчики четвертой секции сгорели все до одного, и участок магистрали от коллектора до переборки шел для приборов черным пятном: ни температуры, ни давления, ни расхода. Мири вела это пятно вслепую, экстраполяцией: по теплу соседних переборок, по звуку потока до пятна и после, по тому, как менялся тон насоса малого круга. «Бандаж греется на два градуса выше расчетного, но стабильно. Изолента на кромке поплывет при ста двадцати, у нас восемьдесят шесть. Расход ровный: в пятне нет второй утечки, я бы услышала разницу входа и выхода». Я спросил, какова точность у такой арифметики. Она ответила, что точность у нее свалочная: плюс-минус, зато вовремя. И добавила, что месяц назад постеснялась бы работать методами, за которые в приличной лаборатории бьют, а теперь считает их своей лучшей квалификацией.

Раз в час я докладывал в лазарет. На третьем докладе я округлил температуру обратки на полградуса вниз, не из вранья, из усталости: цифра прыгала, я взял нижнюю. Ярне выслушал и сказал: а теперь верхнюю и не своди мне показания к красивым. Я спросил, как он услышал. Он сказал: у округленной цифры голос глаже. Мири потом весь остаток ночи молчала так выразительно, что я дал ей внести «голос глаже» в раздел методик, лишь бы перестала.

Под утро в машинное спустился Тольд. Он ничего не спрашивал: все цифры у него были. Он прошел вдоль мертвой магистрали до бандажа, постоял, глядя на синие витки, аккуратные, как бинт, и положил ладонь на трубу рядом, не на сам бандаж, а рядом, как кладут руку не на рану, а около. Потом посмотрел на меня. Я приготовился к чему угодно, кроме того, что услышал.

— Сколько лет ленте? — Ладонь с трубы он так и не снял.

— Больше, чем