Металл - Гизум Герко

— А экипаж?

— Ушёл за неделю. В регламенте этого нет, но это знает каждый докер: на борт с пломбой на люке на окраине не нанимаются, а с такого борта уходят. Механик сказал, что к жене. Остальные ничего не сказали.

— А Юсса?

— Юсса осталась. Назвала год, когда сидела под такой пломбой в прошлый раз, и сказала, что тогда отсидели и теперь отсидим. Год я не запомнила. У меня память на цифры только в ведомости.

Я хмыкнул в кулак. Хеда не подняла глаз от таблицы: шутку, если это была шутка, она сдала мне без расписки.

— Арбитраж выиграли, — сказала она. — Через квартал. Пул заплатил за груз всё, без вычетов. Пломбу пришёл снимать тот же инспектор, что вешал. Снял и выставил нам счёт за вскрытую пломбу. По сетке. Сетка не разбирает, кто вскрывал.

Засмеялся на этот раз не я. Засмеялась Хеда: коротко, носом, и сразу посмотрела на приоткрытую дверь, как смотрят, не слышал ли кто. Я сделал вид, что не слышал. Это далось мне труднее всего остального за ночь, включая тарифную сетку.

— А линия? — спросил я, когда стало можно.

— Наш маршрут за тот квартал взял перевозчик покрупнее. Он не стоял. Лизинг за квартал без фрахтов переписали. Потом переписывали ещё, но это уже другая ведомость. А петлю нам отдали ту, которую тогда никто не брал. — Она выровняла планшеты по краю стола, оба сразу. — Ты её знаешь.

— А капитан?

— Тольд с тех пор подписывает. — Теперь она смотрела сквозь дверь, туда, где за переборками была капитанская каюта и где сейчас тоже не спали. — Он и в ту ночь выравнивал лист. Только утром не подписал.

— Тогда пусть взыскивают с меня, — сказал я. — Пломбы срывал я. В отсек лез я. Самоспасатели тратил я. Факты мои. Пусть акт будет на меня.

— Акт не бывает на стажёра, — сказала Хеда. — Акт бывает на судовладельца. Ты для пула не существуешь, ты строка в судовой роли. Твоя доля придёт к тебе сама, по тарифной сетке, через ведомость, не волнуйся. Эти деньги дорогу знают.

Она отвернулась обратно к таблицам, и я понял, что приёмные часы закончились. У двери меня догнал её голос, ровный, без наценки:

— Форк. То, что ты предлагал заплатить один за всех, я слышала. В таблицы это не входит. Но я слышала.

Подписание было назначено на десять утра, если слово «назначено» применимо к событию, о котором никто не объявлял. Просто к десяти в кают-компании оказались все, кто не стоял вахту, и оказались молча, как оказываются на причале, когда судно уходит: никто не звал, все пришли.

Тольд вышел ровно в десять. Акт лежал у него на планшете, и по тому, как лист был выровнен по краю, я понял, что за ночь его выравнивали много раз.

Хеда молча положила рядом свои две колонки. Одну и другую. Тольд посмотрел на левую, потом на правую, и ничего не спросил, потому что читал их, похоже, не в первый раз.

Пишущий стилус Тольд пока не трогал.

— Прежде чем я подпишу, я скажу то, что не проводится ни по одной из этих таблиц.

Он повернулся ко мне. Тольд смотрел людям в глаза всегда, это было его обычное состояние, но сейчас он смотрел так, как смотрят, когда хотят, чтобы сказанное дошло без пересылки и без сжатия, из глаз в глаза, по прямому кабелю.

— Ты спас судно. — Голос у него не поднялся ни на тон. — Судно старое, в лизинге, со вписанным в смету концом, но это моё судно, и оно живо. Ты спас стармеха. Ярне двенадцать лет держит эту машину руками, и если бы вентиль довернули на десять секунд позже или люк открыли на восемь минут позже, я бы сегодня подписывал другие документы, и их было бы больше. И ты спас линию. Потому что борт, потерянный с двойным грузом, это не убыток. Это конец. Всё это сделал стажёр, которому я плачу четырнадцать кредитов за петлю минус удержания. Я это знаю. Экипаж это знает. А теперь я подпишу бумагу, в которой написано, что всё это называется нарушением.

Он взял стилус той же рукой, которой только что показывал на меня, и я смотрел на эту руку, потому что смотреть на лист было нельзя, а куда-то смотреть было надо.

— Спасибо не проводится по бухгалтерии, лейтенант, — сказал Тольд и подписал.

Он впервые назвал меня по званию. Полгода я был «стажёр», и это слово меня устраивало, оно было рабочее, как ключ на семнадцать. Звание осталось где-то в белом мире, вместе с палубами, где чисто, и здесь его не доставал никто, кроме Мири, у которой это был жанр. Тольд достал его сейчас, и я понял зачем. Благодарят не строку в судовой роли. Благодарят человека, и у человека должно быть имя того веса, который выдержит благодарность.

Стилус прошёл по строке с сухим коротким звуком. В кают-компании было так тихо, что этот звук услышали все, и никто не сказал ничего. Пруль стоял с закрытым ртом, что само по себе тянуло на запись в судовой журнал. Ботва держал в руках полотенце и не вытирал ничего. Юсса смотрела в иллюминатор, где не было ничего, кроме стенки, но по её лицу было видно, что смотреть на стенку сейчас правильнее, чем на людей.

Тольд выровнял подписанный лист по краю планшета, последний раз, теперь уже привычным движением человека, который выравнивал его всю ночь, и отдал Хеде.

— Отправляй, — сказал он. — И закрывай рейс.

И вышел. У него была вахта по документам, а у документов не бывает выходных по случаю горя.

Тишину нарушил Ботва. Он ушёл на камбуз и вернулся с подносом, на котором стоял суп, один, в капитанской посуде.

— Подписал. — Ботва ни к кому не обращался и уже шёл к каюте Тольда. В дверях он обернулся, потому что экипаж смотрел ему в спину: — Подписал. Пусть ест.

День после подписи был длинный и рабочий, и слава всем богам сразу, что рабочий: горе, у которого есть наряд на день, ведёт себя прилично. Разгрузка двойного трюма закончилась к полудню. Пруль сдал последнюю ведомость без единого расхождения, что было его личным рекордом, и сам же его обесценил, объяснив, что расхождения не посмели. Напротив борта всё ещё стоял вербовочный стенд, и лист «дорога за счёт нанимателя» висел на нём крупно, для дальнозорких. Я прошёл мимо него четыре раза и все четыре