Металл - Гизум Герко

К шестнадцати часам пришло предварительное заключение пула. «В установленный срок» оказалось неполными сутками: у этих людей быстро работало всё, что в их пользу.

Заключение немедленно легло на доску тотализатора, потому что доска ждала со вчерашнего дня. Ставок было две: сколько страниц и найдётся ли в тексте хоть одно слово, выражающее чувство. По страницам выиграла Хеда, поставившая «четырнадцать» с точностью снайпера («у них шаблон, я видела такие: двенадцать страниц формы плюс две страницы приложений, думать тут не над чем»). По чувству ставки разделились: Пруль ставил, что чувств не будет вовсе («я его видел, у него вместо чувств лицензия»), Юсса не ставила, Ботва поставил «одно, в конце».

Выиграл Ботва.

В конце заключения, внизу четырнадцатой страницы, после пунктов, где событие было признано страховым частично, коэффициент повышен на два квартала, а эксплуатация борта приостановлена до выполнения предписаний, стояла финальная формула: «Пул выражает надежду на дальнейшее сотрудничество».

— Надежду. — Отвращения Пруль не прятал. — Они выражают надежду. Тринадцать страниц вычитали из нас всё, кроме воздуха, а на четырнадцатой у них надежда. Знаете, где у них надежда? В разделе тарифов! Чувство у них, видали, в тарифах!

— Чувство. — Ботва забрал выигрыш: банку компота, вторую за месяц. — Написано? Написано. Плати.

Но главное в заключении было не на четырнадцатой странице, а на одиннадцатой, в предписаниях. Пункт третий. Я прочитал его дважды, потом ещё раз, потом отнёс планшет к переборке, сел и прочитал вслух, для Мири, хотя она видела его раньше меня.

«До возобновления действия страхового покрытия в полном объёме: провести инструментальную дефектоскопию силового набора судна в полном составе, силами сертифицированной организации, за счёт судовладельца».

Полгода мы просили дефектоскопию. Сектор. Один сектор, среднюю треть, сорок кредитов по заявке. Её переносили, вычёркивали, ставили в очередь за восемь недель, и не было основания, и не было подписи, чтобы забить тревогу. Теперь она пришла. Вся, целиком, весь набор от носа до кормы, обязательная, срочная. Она пришла не потому, что мы были правы. Она пришла как наказание.

Голос в наушнике вступил на последнем слове пункта:

— Зафиксировала. В журнал, раздел «как устроен этот мир»: чтобы получить обследование, о котором просишь полгода, надо перестать просить и начать гореть. Заявка не работает, авария работает. Если бы я умела горько смеяться, здесь была бы отметка.

Вечернюю сводку в лазарет я понёс сам, как носил эти двое суток, по приказу, который Ярне отдал мне ещё голосом из гелевых повязок: докладывать лично и не округлять.

Ярне полусидел на койке, руки его лежали в фиксирующих рукавах регенератора, и рукава эти тихо гудели на той ноте, на которой гудит всё казённое медицинское. Копия акта была выведена у него на экран, и по тому, как аккуратно она была отлистана обратно к первой странице, я понял, что читана она не один раз.

Я доложил сводку. Обходной контур в норме, бандаж держит температуру, восемьдесят шесть, стабильно, компрессор холодный, борт на стояночном питании. Я не округлил ни одной цифры, и Ярне выслушал всё до конца, кивая в нужных местах, как кивают не словам, а машине за словами.

Сводка кончилась, и Ярне сразу перешёл к делу:

— Теперь пиши. Журнал у тебя с собой? Пиши в журнал, у меня руки заняты, а обещания стареют хуже железа.

Я открыл журнал. Ярне продиктовал ровно, как диктуют то, что сложено в голове давно и наизусть:

— Запись стармеха. В ходе аварийных работ стажёр Форк прибыл в изолированный отсек через технический лаз, нарушив прямой запрет старшего механика. Записал? Теперь приписка, с новой строки. Запрет был отдан с превышением полномочий. Командовать, кому жить, в обязанности старшего механика не входит. Взыскание не назначать. Точка.

Он посмотрел на меня поверх рукавов.

— Точку с нажимом я поставлю сам, когда руки вернут. Твоя точка не годится, у тебя нажим ещё не той цены.

Мы помолчали. За переборкой лазарета гудел узел, по стенке шла какая-то своя портовая жизнь, и в этом гуле хорошо молчалось, потому что он был здоровый.

— Читал я твой акт. — Ярне показал глазами на экран, где висела копия. — И заключение читал. Дефектоскопию видел, пункт третий. Ты полгода её просил. Получи. У галактики юмор канцелярский, но чувство ритма есть.

— Она придёт, когда меня уже не будет на борту, — сказал я.

— Придёт к борту, — сказал Ярне. — Борту всё равно, кто из нас при этом стоит рядом. А результаты тебе напишут. Я напишу.

И тогда я сказал то, что носил в себе со вчерашнего вечера, с девятнадцати ноль-ноль. Я не собирался говорить, оно сказалось само, как выходит воздух из пережатого шланга, когда ослабевает рука:

— Я всё думаю. Если бы я не срывал пломбы. Если бы дождался у люка, как было приказано. Акта бы не было. Штрафа бы не было. Подписи бы не было. Была бы…

— Была бы. — Ярне подхватил моё слово и договорил его за меня. — Одна запись в журнале и один ящик. Закрытый. Ты видел, как я вентиль держал? Тридцать секунд из сорока я его уже не крутил. Я на нём висел. Досчитай сам, ты считать умеешь.

Он пошевелил пальцами внутри рукавов, поморщился не от боли, а от медленности, и сказал главное. Сказал спокойно, как диктовал запись, потому что и это у него было сложено давно:

— Слушай сюда, стажёр. Я после «Косаря» выучил урок: не пиши красиво, держи руками. Держал двадцать лет. Видишь, чем кончилось: руками начал держать ты, а я лежу и диктую. Значит, урок был неполный. Мне переучиваться поздно. А тебе рано. Не вздумай.

— Не вздумать чего? — спросил я, хотя понял.

— Учиться у этой бумаги, — сказал Ярне. — Она сейчас будет тебя учить: молчи, не лезь, жди у люка, целее выйдешь и дешевле. Она хорошо учит, у неё тариф и печать. Не вздумай. Ты услышал, ты пошёл, ты заглушил. Всё остальное посчитали без тебя, и посчитают ещё не раз, до самой твоей пенсии. Пускай считают. Считать и слышать делается разными местами. Ты своим местом слушай.

Расчётный лист Хеда выдала мне в девятнадцать сорок, в конторке, из рук в руки, как выдают не деньги, а диагноз. Рейс был закрыт, ведомости сведены, и мой лист был готов первым, потому что мой контракт кончался первым.

— Читай здесь. — Хеда уже повернулась к своим таблицам. — Вопросы задают сразу. Потом вопросы становятся перепиской.

Я стал читать. Лист был короткий