Решётка и клятва - Cinder

Он подошёл к трём разошедшимся брёвнам, упёрся плечом в среднее и стал сводить их обратно. Руками и плечом. Так же, как он держал стойку в ту ночь, когда у нас рухнула кровля и я в темноте разбирал завал левой рукой. Тогда он держал, пока не подпёрли.

Двое наших подскочили и стали вязать слегу обратно, а он держал.

Щель сошлась.

В неё успели пролезть двое, и с этими двумя разобрались, и на этом, если считать по-военному, эпизод был закрыт: прорыв ликвидирован, частокол восстановлен.

Ноа отпустил бревно и сел на землю.

Он сел не как садятся отдохнуть, а как садятся, когда ноги перестают держать, и я уже бежал по кровле к лестнице и всё равно понял по тому, как он сел.

Его достали копьём через щель, снизу вверх, в бок, пока он сводил брёвна. Он ничего не сказал ни в тот момент, ни потом, и вообще, насколько я знаю, за всё это утро он не сказал ни одного слова, кроме одного: когда его спросили, не сменить ли, он сказал «не».

Хью пришёл через минуту и работал над ним до полудня.

Ноа умер в полдень, в тени под казарменной стеной, в том самом месте, где два месяца назад мы разбирали обвалившуюся кровлю.

Я сидел рядом.

Я ничего не говорил, и он ничего не говорил, и мы с ним вообще сказали друг другу за всё знакомство, наверное, слов двести, и половина из них была про то, куда передвинуть отметку. Один раз он открыл глаза и посмотрел на меня, и я сказал ему, что щель закрыли. Он это, по-моему, понял.

Потом Хью встал, вытер руки и отошёл, и это было всё.

Кларк пришёл через час.

Он пришёл, когда Ноа уже перенесли к восточной стене и положили рядом с остальными восемью, и встал над ним, и постоял, и я приготовился к чему угодно — к крику, к тому, что он пойдёт к бочкам, к тому, что он скажет мне всё, что обо мне думает, и будет прав.

Он ничего этого не сделал.

Он сел на корточки, посмотрел на него внимательно, как смотрят на работу, и сказал:

— Ну вот. Один раз всё-таки залез.

Потом он встал и ушёл работать, и работал он до темноты, и к бочкам в тот вечер не пошёл.

Я его нашёл ночью сам.

— Кларк.

— Не надо, Мастер.

— Я хочу сказать, что это я…

— Не надо, — повторил он. — Я знаю, что верёвка. Я её сам вязал, вы мне её не вязали. Вы хотите, чтоб я на вас злился, и я бы позлился, мне бы полегчало. А я не буду.

— Почему?

Он долго молчал.

— Потому что тогда выйдет, что он за вашу ошибку умер, — сказал Кларк. — А он не за ошибку. Он пошёл дырку заткнуть, он всю жизнь так. Я ему двадцать лет говорил: не суйся плечом, подставь стойку. Он не слушал.

Десант отошёл в девять утра, и отошёл он сам, без всякого нашего участия, — просто в какой-то момент задние подали сигнал, и они начали отходить через пролом обратно, к шлюпкам, и уходили организованно и зло.

Мы потеряли девять человек.

Они — по счёту Ливси, который считал с вала и в которого я теперь верил как в закон природы, — двадцать два.

А ровно в полдень, когда Хью отошёл от Ноа, у меня в углу зрения развернулась строка.

'Основное задание: «Постройте судно и выйдите в море».

Срок истёк.

Расчёт отложен'.

Я прочитал это три раза, и с каждым разом мне становилось всё непонятнее, а на четвёртый раз я поймал себя на том, что жду.

Ждал я, судя по всему, наказания. Я носил эту цифру в углу зрения с первого дня, я про неё думал, засыпая, я отказал из-за неё мальчишке в обряде и сам же потом обряд провёл, я считал её на пальцах ночами, — и всё это время у неё в конце подразумевалось что-то. Что-то должно было произойти.

Ничего не произошло.

Ничего не произошло. Не заболело, не отнялось, не потемнело в глазах. Я сидел на земле рядом с мёртвым человеком, который единственный в этом форте видел вещи такими, какие они есть, и держал бревно плечом, оттого что я не успел настрогать нагелей.

А в углу зрения, там, где всё это время стояла цифра, теперь не стояло ничего.

Пустое место.

Вечером мы считали.

Считали всё: людей живых, людей мёртвых, раненых по степеням, которые нам продиктовал Хью, целые брёвна и разошедшиеся, стрелы, камни, вёдра, кипяток, муку, оставшийся порох до последнего бочонка.

Считал Ливси, записывал я, и делали мы это при фонаре у кухни, и никто нам не мешал. Вокруг сидели люди — человек сорок, — и не разговаривали, и не расходились, и я в какой-то момент понял, что они сидят тут не из любопытства. Им надо было послушать, как кто-то вслух и по порядку называет вещи своими именами, и я в жизни не думал, что счёт может работать таким образом.

— Девять, — сказал Ливси в конце. — Наших девять.

— Девять.

— Мастер. Мне на палке их отдельно резать или вместе со всеми?

Я посмотрел на его палку, на которой с самой первой недели стояли две поперечные черты — одна Финну, одна Неду.

— Отдельно, — сказал я. — И первым режь Ноа.