Русская Америка - Игорь Алмазов

* * *

Головнин не спал. Свеча горела у него на столе, прикрытая стеклом от качки, и рядом лежала карта, на которой Литке с вечера провёл карандашом курс на Прибыловы. Выслушав меня у двери, он послал вахтенного за Муравьёвым и, пока тот шёл, не сказал ни слова. Муравьёв пришёл с вахты, в шинели, мокрой по плечам, и сел на рундук, держа спину прямо.

Лист я положил перед капитаном. Прочёл он его весь, с титулами, и спросил только, кто подал и когда.

— Часовой, ваше высокоблагородие, в восьмом часу, как закрылась гавань. Час у меня записан.

Головнин глянул на часы.

— Три часа, Вершинин.

Он отпер рундук и вынул пакет, запечатанный двадцать четвёртого.

— Матвей Иванович, извольте записать. Вскрыт мною июня двадцать шестого, в одиннадцатом часу пополудни, при вас и при подлекаре, для сличения.

Муравьёв записал на обороте и подписался. Сургуч Головнин сломал при мне ножом, чисто, по краю. Промасленный лист он вынул, развернул, положил рядом с прошением и подвинул к ним свечу. Печатку, завёрнутую в бумагу, он из пакета не вынимал.

Сличали мы молча, все трое. «Ять» на коносаменте тоже шёл одним росчерком. Петля под строкой стояла та же, и «к» с хвостом. Про петлю и про хвост Пестов мне сам говорил тогда в выгородке, водя пальцем над листом. Свою руку он описал мне, как описывают чужую, и я поверил.

Головнин отодвинул оба листа на край стола.

— Отчего он вам, а не мне?

У фальшборта я об этом не думал.

— Вас он видит под караулом, ваше высокоблагородие, — сказал я. — А меня каждую неделю, на осмотре. Лекарю подают то, что наверх нести страшно.

Головнин перевёл глаза на свечу.

— Стало быть, и прочие подают лекарю, — сказал он. — Матвей Иванович, часовых к выгородке двух, сменять поодиночке. Еду ему носить одному человеку, кого вы назовёте, и при часовом. Утром приведёте, при вас.

Пакет он запечатал вновь, и Муравьёв на обороте записал и это, с часом, а я подписался под ним. Прошение Головнин запер в стол.

* * *

Пестова привели в восьмом часу, когда я уже сидел у переборки с журналом на коленях. Входя, он стукнулся теменем о бимс и придержал голову ладонью. Кутыгин, что его привёл, встал у двери и повернулся к столу правым ухом. Пестов за эти дни оброс седой щетиной до скул.

Прошение Головнин при мне вынул из стола, положил текстом вверх и тронул пальцем.

— Ваша рука?

— Моя, ваше высокоблагородие.

Он не сказал, что лист писан в спешке или что в выгородке темно. Он посмотрел на прошение, потом на меня и ждал. Пальцы, державшие журнал, у меня свело, и я положил их на колени. В июне, в выгородке, он говорил «эту я видел», глядя мне прямо в глаза, и ничего у него не дрогнуло. Так же он смотрел на меня и теперь.

— Писал я, — сказал Пестов. — В Охотске, в конторе, три года писал. Зимой в шубе, чернила за пазухой грел, чтоб не замёрзли. И коносамент писал, и те шесть, что до него.

— Коносамент сентябрьский, — сказал Головнин. — В сентябре вы были у меня на шлюпе, в Портсмуте.

— Писал я его не в сентябре. В Охотске мы их писали впрок, пачкой, до погрузки и без числа. Месяц и число ставил тот, кто отпускал. Прочее моей рукой, и подпись тоже.

Муравьёв поднял голову от доски. Головнин не двинулся.

— Кому писали впрок?

— Это я напишу, ваше высокоблагородие. По порядку, с именами.

— А записка в Кальяо? — спросил я.

— Записки не было, Андрей Ильич. Слово он мне сказал на пристани, с глазу на глаз. А руку я вам назвал чужой, чтобы искали вы её по конторам, подальше от своей палубы. — Он помолчал, глядя на свою строку. — Почерков у меня три. Два вы видели.

— Третий кто видел на шлюпе?

— Никто, ваше высокоблагородие. Третьим я писал для Охотска. На шлюпе я им до вчерашнего не написал ни строки.

— Отчего молчали? — спросил Головнин.

— Оттого, что меня тогда ещё можно было ссадить на берег.

Сказал он это просто, как называют вес в описи. На Кадьяке стояла контора Компании, и в Капитанской гавани стояла, и в обеих его знали в лицо, а то и по руке. Почерк свой он подал, когда обе конторы остались у нас за кормой.

— Цена у меня есть, — сказал Пестов. — Напишу всё. Кто, когда, сколько, с годами и с именами, под протокол, за своей подписью. А в Петропавловске меня компанейской конторе не отдают и на берег не спускают, ни на час. Хоть в цепях, хоть в трюме.

— Отчего ни на час?

— Оттого, ваше высокоблагородие, что сдадут меня конторе по бумаге, с распиской, а до Охотска я не доеду. Утону с байдары у самого берега или угорю в бане. Там это умеют, я сам после таких бумаги писал.

— Почему вы решили, что я вас не сдам?

— На Кадьяке не сдали, ваше высокоблагородие, и на Уналашке тоже. Семёнов там глядел на меня у склада, как на свою вещь, а вы не отдали.

— Не отдал, потому что не время было. — Головнин помолчал. — Обещать вам этого я не могу. Это не в моей власти. — Он повернулся к Муравьёву. — Бумаги ему, перо и фонарь, при часовом. Свечи в выгородку не давать, там пенька.

Муравьёв положил доску на колени и обмакнул перо. Заглавие, я видел, он выводил крупно, как всё казённое. «1818 года июня 27 дня, на шлюпе „Камчатка“, в море. Показание писаря наёмного шкиперской части». Тут он поднял глаза.

— Имя и отчество.

— Мирон, Игнатьев сын, — сказал Пестов. — Из охотских мещан.

За десять месяцев я ни разу не слыхал его имени. В судовой книге он стоял одной фамилией, на шлюпе его звали писарем, и я звал его Пестовым.

— Печатку возил не я, — сказал он, когда Муравьёв дописал. —