Решётка и клятва - Cinder

А на третьей или четвёртой фразе я услышал собственный голос со стороны и понял, что он ровный.

Тогда я специально подумал про то, что видел.

Я подумал про блюдце, которое поднялось со стоящими на нём людьми. Я подумал, что их было двести с лишним и что из них не встанет больше половины. Я подумал, что я это придумал сам, посчитал углём на листе, проверил вертикаль и поджёг своей рукой, и что ни один из них не сделал мне лично ничего.

И ничего не пришло.

Ни тошноты, ни дрожи, ни того, что было у меня на пляже в первый месяц, когда я убил одного человека и потом два дня не мог спать. Мысли шли ровно. Дыхание ровное. Руки не дрожали, и я специально на них посмотрел.

Фильтр.

Тот самый, про который я в первый месяц думал, что он — бережно подстеленная солома для моей психики, чтобы я не сломался раньше времени.

Он сработал. Он сработал именно сейчас — не когда рядом со мной умер Нед, не когда Ноа сел на землю и не встал, не когда я хоронил девять человек, а когда я одним движением руки убил сотню незнакомых людей.

Я стоял на валу и очень отчётливо понимал, что мне подстелили солому не там.

Я вызвал строчку статуса — первый раз за неделю — и прочитал её всю, сверху донизу, и ничего нового в ней не было. Ни отметки, ни примечания, ни строчки «применён фильтр». Она вообще никогда не сообщала мне, когда его применяет; я про него узнавал по тому, чего не чувствовал.

Меня не берегли от горя.

Меня не берегли от горя. Меня избавили от ужаса. Ужас — это то единственное, что должно было прийти ко мне в эту минуту. Человек, который убивает сотню человек и не приходит от этого в ужас, — это уже не тот человек, которого когда-то укачало в метро под перестук колёс.

И самое поганое было в том, что я этого не выбирал.

Второго штурма не было.

Они не пошли. Те, кто уцелел на песке и в шлюпках, собрали, кого могли, и уходили весь вечер, и уходили молча, и с кораблей за ними не стреляли и вообще ничего не делали.

В провале кто-то был жив.

Это выяснилось к темноте, когда осела пыль и стало слышно. Звук шёл снизу, из-под обрушенного свода, и был он негромкий, и никто в форте о нём не заговорил, и все его слышали.

Хью пришёл ко мне с фонарём и с сумкой.

— Я пойду.

— Хью.

— Я пойду, — повторил он. — Мастер, я вам не ученик и не подмастерье, и разрешения я не спрашиваю. Я вам говорю, чтоб вы не решили, что я сбежал.

— Там чужие.

— Там кости, — сказал Хью. — Кости у всех одинаковые, я вам про это в первый же месяц говорил, а вы тогда не слушали, вам было некогда.

Он взял с собой двоих и ушёл в пролом, и вернулся он в полночь, и с ним вынесли четверых, и всех четверых положили у кухни, отдельно, под навесом.

Я не спросил, сколько он оставил там, куда не смог дойти. Он не сказал.

Марта в это время была на северном острове, и котёл её стоял пустой, и воду для Хью грели двое из тех, кто вчера кидал камни в загон. Вот эту картинку я потом вспоминал чаще всего остального: два человека греют воду для людей, которых они утром пытались убить, и делают это молча и деловито, потому что Хью попросил.

Пушки заговорили только на следующее утро и говорили полдня, злобно и без всякого смысла, — они били по двору, по кухне, по казарме, по тому, что уже стояло разрушенным, и попали в новый навес над кухней, тот самый, на четырёх столбах со стоком в бочку, который форт поставил, пока я ходил за известью.

Потом они стали разворачиваться.

Мы смотрели на это с вала, и никто не орал, и никто не бросал шапки, и я думал, что это, наверное, самая тихая победа в истории.

Генри я нашёл у левого прохода. Он сидел на земле, привалившись к частоколу, и держал на коленях свой угольник, который зачем-то притащил на штурм, и на угольнике не было ни царапины.

— Мастер.

— Что?

— Я туда не смотрел, — сказал он. — Когда рвануло. Я отвернулся заранее, ещё до того, и стоял так, пока не стало тихо. Мне за это стыдно?

Я сел рядом.

— Нет, — сказал я. — Тебе за это ничего.

— А вы смотрели?

— Я смотрел.

— И как?

Вот тут мне надо было соврать, и я бы соврал, и я уже открыл рот, чтобы соврать, и вспомнил, как при шестидесяти свидетелях сказал ему, что чего не знаю — не совру.

— Никак, — сказал я. — Вот это и плохо.

Он не понял. Я на это и рассчитывал.

Ливси считал уходящие борта.

— Четыре, — сказал он. — И два. Все шесть. Мастер, они ушли.

— Ушли.

— А вы чего такой?

Я стоял и смотрел на пустую воду, и в углу зрения у меня не было ни одной цифры, и внутри у меня не было ни одного чувства, и я в этот момент довольно точно понимал, что из всего, что со мной случилось в этом мире, вот это — самое серьёзное.

— Я хороший стал, Ливси, — сказал я. — Мне это не нравится.