Решётка и клятва - Cinder

Генри ничего не сказал. Генри стоял и смотрел на меня, и смотрел он таким образом, что спрашивать было не надо, и я всё равно спросил: после той истории с обрядом я решил больше никогда ничего не решать за него молча.

Гилл остаться отказался.

— Мастер, я тут пригожусь, — сказал он. — Я тут воду знаю. И это, — он кивнул в сторону кухни, — тоже надо кому-то делать.

Я не стал уговаривать.

Эдриан нашёл меня в тот же день, ближе к вечеру, и нашёл он именно Генри, а меня взял в свидетели.

— Ты помнишь, что ты мне обещал в квартале? — спросил он.

Генри побелел.

— Помню.

— Скажи вслух.

— Я сказал, что отдам чем скажете, — проговорил Генри. — За Мастера.

— Правильно, — сказал Эдриан. — Так вот, я скажу. Ты мне отдашь тем, что доведёшь его до воды. Он строит корабль, и корабль этот выйдет в море, и ты будешь при нём, и ты его дотащишь, даже если он будет упираться. Вот это твой долг, и он закрыт в тот день, когда этот корабль пойдёт под парусом.

Генри стоял с открытым ртом.

— Это всё?

— Это очень много, — сказал Эдриан. — Ты просто пока не понимаешь, сколько.

Он повернулся к уходу и на полушаге добавил, глядя на меня:

— И ещё, Мастер. Гордон вас не забыл. Он всё это время не делал ровно ничего и ждал, чем тут кончится. Сегодня он узнает, чем кончилось, и с этого дня вы для него не плотник, который чинит лодки, а человек, который в одиночку отбил губернаторскую эскадру. Он вам этого не простит.

— Он же ничего не сделал.

— Вот именно, — сказал Эдриан.

Про «Меру» Кезайя заговорил сам, на третий вечер, перед уходом.

Мы сидели на киле.

Мы его к тому времени уже вытащили выше уреза.

Тащили три дня, на катках из южного леса, воротами, которые так и стояли на берегу с того раза, и тащили вдвое дольше, чем я считал: катки уходили в песок, и под них приходилось подкладывать доски, и всю эту дорогу в сорок шагов мы прошли за три дня, останавливаясь, подкладывая и начиная снова.

Зато он лёг ровно.

Мы поставили его на клетки из брёвен, выше самой высокой воды, носом к морю, и он лежал на песке как есть: сорок с лишним футов чужой работы, чёрный от воды и времени, с целым кильсоном, с шестнадцатью шпангоутами и с содранной обшивкой. На него было видно от самых ворот. Люди, проходя, оглядывались — не потому, что понимали, а потому, что вещь такого размера на берегу оглядываются всегда.

— Ты нашёл их знак, — сказал Кезайя.

— Нашёл. Целиком, на замковом камне. Циркуль и отвес.

— Мера, — сказал он.

— Кто они были?

Кезайя долго молчал, и я уже решил, что он опять скажет «больше не спрашивай».

— Строители, — сказал он наконец. — Не братство, не орден, не колдуны. Просто люди, которые умели строить, и которых поэтому возили с места на место, как возят инструмент. Они построили галерею под твоим фортом. Они сложили половину того, что на этих островах стоит дольше пятидесяти лет. Их знали по клейму и не знали по именам.

— И где они?

— А вот это, — сказал Кезайя, — единственное, чего я тебе не скажу не потому, что не хочу, а потому, что не знаю. Шесть лет назад кто-то забрал последних. Забрал, а не убил, — и вот это самое поганое в этой истории.

Я сидел на киле и думал о нише с заготовками, о забитых клиньях, о кувалде со сгнившей рукоятью и о недорубленном блоке, который бросили посреди пропила.

— Капитан. А тот человек, который тоже мерил и не рассказывал вам про проценты. Это он был?

Кезайя встал.

— Спроси у попугая, — сказал он. — Когда он вспомнит.

Расчёт пришёл утром, когда я разметил на киле первую шпунтовую линию.

Я стоял на песке с угольком и шнуром, только что натянул его от штевня до штевня и отбил первую линию на чистом дереве, и вот тут в углу зрения развернулась строка, которой я ждал шестой день.

'Основное задание: «Постройте судно и выйдите в море».

Срок истёк.

Штраф начислен и удержан.

Характер удержания: [строка не читается].

Задание возобновлено. Новый срок: [строка не читается]'.

Я прочитал это раз восемь, и с каждым разом у меня получалось хуже.

Шесть дней я ждал этой строчки и все шесть дней придумывал, что в ней будет. Я думал про потерю уровня. Я думал, что заберут «Отвес» или «Разметку». Я думал, что обнулят проценты форта и что всё придётся мерить заново. Один раз, ночью, я додумался до того, что заберут Генри, и после этого перестал придумывать вовсе.

Ни одного из этих слов в строчке не было.

«Удержан» — это значит, что с меня уже взяли. Не возьмут, не собираются взять, а взяли, и взяли где-то в эти шесть дней, и я этого не заметил.

Я стоял на песке над чужим килем и очень методично проверял себя, как проверяют механизм. Руки на месте. Голова считает. «Оценка» работает, «Отвес» работает, «Разметка» работает. Бок не болит. Я помню всё: имена, цифры, имена всех девяти, оба разговора с Тобиасом, лицо Ноа, когда он сел на землю.

Всё на месте.

А потом я вспомнил, как стоял на валу, смотрел вниз в пыль и ровным голосом отдавал распоряжения, и как специально подумал про блюдце, которое поднялось со стоящими на нём людьми, и как у меня внутри ничего не пришло.

Я тогда решил, что это фильтр.

Я постоял ещё немного, потом свернул шнур, положил уголёк в карман и пошёл работать, и работать я пошёл потому, что ничего