Металл - Гизум Герко

— Даю. — Отвертку я еще держал в руке. — Тихо и медленно.

Секунды три ничего не происходило. Потом Мири вздохнула. Я не знаю, как это назвать иначе: динамик питбоя передал звук, которого я не слышал от нее ни разу за пять лет, длинный, медленный выдох человека, который вошел с мороза в тепло.

— Ох. — Пауза длиной в тот самый выдох. — Роджер.

— Что?

— Он теплый.

— В смысле датчики? Температурная шина?

— В смысле все. — Тише, чем всегда, и без единой формулы. — Симулятор никогда не был теплым. Симулятор, это цифры о температуре. А здесь… здесь сорок лет тепла, и оно неровное, живое: тут греет магистраль, тут остывает переборка, тут дышит компрессор, вдох, перевалка, выдох. Я слышу все, о чем ты мне рассказывал руками, только теперь сама. Он старый, уставший, у него ноет подшипник справа сверху, и он теплый, теплый насквозь. — Пауза. — Прошу зафиксировать в журнале: сегодня я впервые потрогала живой корабль. Спасибо, что дотянул провод.

Я лежал в темноте и улыбался, как дурак. За переборкой ровно, устало, на полтона ниже паспорта, гудел «Пеликан», и теперь нас было двое, кто его слушал.

— Спокойной ночи, Мири.

— Спокойной ночи, Роджер. Вахта у тебя в шесть. А у меня, — в голосе у нее прорезалось что-то, подозрительно похожее на счастье, — у меня теперь вахта всегда.

Отходили мы в шесть ноль-ноль, и никто на борту, кроме меня, не заметил, что это событие. На учебном отходе все стоят по местам, все друг на друга смотрят, и у всего процесса есть зритель с ведомостью. Здесь никто ни на кого не смотрел, все просто делали каждый свое, и большой организм отклеился от причала так буднично, что торжественность момента пришлось добавлять самому, из личных запасов.

Я свои запасы потратил в машинном, на запуске.

В пять сорок Ярне поставил меня к пульту вспомогательного контура, сам встал к главному, и следующие двадцать минут я жил в том счастливом состоянии, когда голова, уши и руки заняты одним делом целиком, без остатка. Запуск шестой серии по учебнику занимает восемь минут. Наш занял четырнадцать, и каждая лишняя, как объяснил Ярне, была уступкой возрасту: главный контур прогревали ступенями, «чтобы не дергать старика за холодные суставы», компрессор наддува выводили на такт вручную, с прослушкой, и на семьдесят процентов мощности он вышел с той самой перевалкой, вдох-спотыкание-выдох, которую я услышал в машинном в первый день.

— Слышишь? — Ярне стоял ко мне спиной, лицом к главному пульту, и оборачиваться не стал.

— Слышу. Перевалка одиночная, на семидесяти. По паспорту его сейчас положено на девяносто.

— Положено. — Ярне тронул вентиль подачи, на четверть оборота, на глаз, но я уже понимал, что глаз тут ни при чем, тут работало ухо. — А он не может на девяносто. Он может на семьдесят два. Разница между «положено» и «может», это и есть старость, стажер.

Сверху, из динамика внутренней связи, пришел голос Юссы:

— Машинное, мостик. Готовность.

— Машинное готово. — К динамику Ярне головы не поднял, глаза его так и остались на манометрах главного контура. — По ступеням, как договаривались.

— По ступеням, — согласился динамик. — И, Ярне, скажи новенькому, чтобы не свистел. Я все слышу.

Я не свистел. Я даже не собирался. Но следующие десять минут я думал только о том, чтобы случайно не засвистеть, и это, подозреваю, и была воспитательная цель.

Отошли мы в шесть ноль четыре. Разгон у груженого каботажника долгий, пологий, без академической лихости: тяга нарастала ступень за ступенью, борт гудел все плотнее, все ниже, где-то в трюме единожды звякнула и замолкла плохо уложенная мелочь, и по подошвам, по ладоням, по зубам пошла та рабочая вибрация, которую я не чувствовал с Целины и по которой, оказывается, скучал. Машина везла груз. Не имитировала, не тренировала, не сдавала норматив. Везла.

Вечером, когда я сменился и добрался до каюты, Мири дождалась, пока щелкнет замок люка.

— Докладываю. Я прожила свой первый разгон изнутри. Ощущения… — она помолчала, подбирая, — странные. Я чувствовала разгон животом. Уточнение: животом, которого у меня нет. Тяга росла, температуры ползли, корпус пел на четырех частотах одновременно, и все мои модели показывали «в пределах нормы», а мне все равно хотелось за что-нибудь держаться. Это иррационально. Мне нравится.

— Добро пожаловать в летный состав. — Я сел на койку и только тут почувствовал, что ноги у меня до сих пор гудят разгоном.

— Спасибо. Кстати, твой компрессор. На разгоне перевалка была одиночная, устойчивая, период стабильный. Я записала весь профиль. Буду думать.

— Думай. Только не по учебнику. Учебник про него уже все передумал тридцать лет назад.

На вторые сутки перехода меня впервые занесло на мостик, и занесло по делу: Ярне отправил отнести Юссе распечатку профиля тяги, потому что «у нее принтер сдох при прошлом капитане, а чинить она не дает, говорит, с принтером она начнет доверять бумаге, а доверять надо цифре и себе». Мостик в полете оказался еще меньше, чем на стоянке: Юсса занимала его весь, не размером, а присутствием. Она глянула распечатку по диагонали, кивнула и вдруг спросила, не поворачиваясь:

— В кости-то играешь, стажер?

— Играю. Плохо.

— Это ничего. Плохо, это честно. — Она сложила распечатку самолетиком и отправила в щель между пультами, где, судя по звуку, уже жила стая таких же. — Пруль небось наплел про меня страстей?

— Намекал.

— Все врет. Страсти были один раз, и тот человек сам виноват: сел играть со мной на интерес, не спросив, какой у меня интерес.

— А какой у вас интерес?

— Вот. Спросил. Уже умнее его. — Юсса взяла из держателя кружку, в которой чай, судя по запаху, остыл еще на отходе, и отхлебнула так, будто он был горячий. — Двадцать четыре года назад. «Полынь», перевалка на старой рудной ветке, теперь ее нет. Я второй пилот на буксире, армейскую форму только сдала, в кармане пусто. Диспетчер там сидел молодой, кудрявый и знал, что кудрявый. Играл со всеми проходящими на интерес.

— Это как?

— Денег на стол не кладут, за деньги станция из-за стола гонит. Проиграл, значит, должен, что победитель назовет, а назвать можно окно, услугу или слово. Окно и услугу за проигравшим станция помнит сама,