Металл - Гизум Герко

Она снова отхлебнула холодного чаю и поморщилась на кружку, как на пассажира, который сел не в свой ряд.

— Первую партию он проиграл окно. Не жалко, окна у него свои. Вторую проиграл услугу и всю ночь перебирал мне фильтры на буксире, в парадной рубашке, потому что переодеться гордость не пустила. А третью сам предложил. На слово. Глаза уже вот такие, — она показала пальцами, какие, и пальцы вышли круглые, — и вокруг стола вся ночная смена, как на пожар.

— И что вы взяли?

— Слово. Что попрошу, то и сделает, когда попрошу.

— И что попросили?

— Ничего пока. — Кружка встала обратно в держатель ровно, со щелчком. — Он теперь начальник смены на большом узле, седой, с внуками. Как занесет нас через его узел, он мой позывной в эфире слышит, и голос у него садится, как у мальчишки на экзамене. Двадцать четыре года садится.

Я засмеялся раньше, чем успел решить, прилично ли смеяться на чужом мостике. Юсса не засмеялась, но плечи у нее дрогнули, и она отвернулась к курсовому индикатору с таким вниманием, будто курс без нее мог уйти. Потом побарабанила пальцами по подлокотнику, и голос вернулся рабочий:

— Ладно, иди. После «Огорода» сядем, проверю, чему вас в Академии учили по теории вероятностей. Судя по тому, как Империя составляет расписания, ничему.

Уже у люка меня догнал в спину ее голос, тот же ровный, каким читают поправки к курсу:

— За цистерну на погрузке, хвалю. Ухо у тебя правильное. Не давай ему зарасти.

И я поймал себя на том, что иду по коридору с идиотской улыбкой. Четыре года меня хвалили ведомостями, рейтингами и строками в листе. Оказывается, я успел забыть, как это звучит голосом.

Была на переходе и первая полностью самостоятельная ночная вахта, с ноль-ноль до четырех, когда Ярне спал, а машинное было мое. Я сделал обход дважды, хотя положен один. Постоял у подшипникового узла, послушал одиночное подвывание, ровное, как метроном на ленивом темпе. Записал замеры. Потом просто сидел на перевернутом ящике, на том самом, на котором в первый день сидел Ярне, и слушал, как машина везет сквозь пустоту четыреста тонн чужого груза, шесть спящих человек и одного неспящего, и как ей, машине, в общем-то все равно, что из этого списка ценнее.

— Не идеализируй. — Это Мири, после вахты, когда я пересказал ей свои мысли с перевернутого ящика. — Ей не все равно. У нее просто нет твоих категорий. Зато есть свои: вот этот подшипник она бережет, я слышу, как вспомогательный контур сбрасывает обороты на микросекунды раньше пика нагрузки. Автоматика так не умеет. Это Ярне прошил вручную, лет десять назад, судя по стилю. Твой стармех, между прочим, там, где смета не видит, жалеет машину так, что у меня для этого пока нет термина.

— Есть термин. — Я вспомнил ящик Гейра у себя под койкой, задвинутый ручкой наружу. — Называется «по-людски».

— Внесла в словарь. Помечаю: применимо к машинам. Люди, это вообще единственный вид во Вселенной, который лучшие свои слова приберегает для железа.

Переход до рудной станции занимал двое суток, и за эти двое суток я узнал про вахтенную жизнь главное: она круглая. У нее нет начала и конца, есть только смена. Четыре часа вахты, восемь свои, и эти восемь на самом деле не твои, потому что в них надо уместить сон, еду, санитарию и все, что ты не доделал на вахте. Академия готовила меня к вахтам теоретически. Практически меня к ним готовила Целина, где смена была двенадцать через двенадцать, так что я вписался без скрипа и даже с запасом, и запас тратил на то, ради чего, собственно, и затевался весь этот каботаж: на машину.

Вахта в машинном у стажера состоит из обходов, замеров и журнала. Обход по шестой серии, это двадцать две точки: посмотреть, послушать, потрогать, записать. К третьей вахте я делал его за сорок минут. К пятой Ярне прошел со мной параллельно, послушал, как я слушаю, и сократил мне маршрут:

— Точки пять, восемь и четырнадцать можешь смотреть раз в сутки. Они молодые, им положено быть здоровыми. А вот сюда, — он постучал пальцем по кожуху подшипникового узла вспомогательного контура, туда, где подвывало, — сюда ходи каждый обход. И не смотреть. Слушать. Когда подвывание станет двойным, скажешь мне, и это будет важнее всего, что ты запишешь в журнал за месяц.

— А почему двойным?

— Потому что одиночное, это износ. А двойное, это разрушение. От первого двойного до конца, — Ярне подумал, — недели три, если его не нагружать. Если повезет, месяц. Под нагрузкой минуты. Вот и следи, когда у нас кончится везение.

Журнал я вел, как учили: подробно. В первый же переход я поймал себя на том, что рука сама выводит «рекомендуется ревизия подшипникового узла ВК в ближайший регламентный период», остановился, перечитал и вспомнил вечер первого дня, стеллаж ЗИПа и фразу про смету, которая читает журнал. Потом стер «рекомендуется» и написал «наблюдение продолжается, динамика фиксируется ежевахтенно». Правда, только взвешенная. Мне не понравилось, как легко это у меня вышло, и я честно сказал об этом Мири.

— Зафиксировала. — Ответ пришел без обычной ее паузы, будто был заготовлен заранее. — Могу утешить статистикой: ты продержался четыре вахты. Средний срок обучения человека письму, которое читает бухгалтерия, я оцениваю в две. Ты медленный. В хорошем смысле.

Быт на переходе держался на Ботве и Пруле, каждый обеспечивал свою половину. Ботва, материальную: завтрак у него был по расписанию, обед по расписанию, и если вахта не совпадала с расписанием, то в нише камбуза ждал персональный судок с фамилией, написанной мелом на крышке. Моя фамилия появилась там со второго дня, и написана она была без ошибок, что для грунда, как я потом узнал, жест почти торжественный. Пруль обеспечивал половину нематериальную: новости, пари и комментарии. Пари он заключал на все, что движется: за переход я успел проиграть ему пайковую галету на времени стыковки («одиннадцать минут сорок, говорю тебе, у нового диспетчера рука тяжелая») и отыграть ее на том, с какой попытки причальный захват «Пыльной» возьмет наш нос («с первой, у Юссы не бывает со второй»).

Про Юссу он, кстати, не соврал.

Рудная станция РС-одиннадцать, в девичестве «Рудный склад номер одиннадцать», в народе «Пыльная», висела над бурым газовым гигантом, как гайка, потерянная на стройке: восьмигранный