Кокандский поход. К истории завоевания Центральной Азии в XIX веке - Сергей Николаевич Абашин

Ознакомительная версия. Доступно 13 из 63 стр. фактора на внешнюю политику царского правительства в целом, можно полагать, что этот фактор в политике в Средней Азии играл хотя и важную, но более вспомогательную роль». С ее точки зрения, купцы и торговые товарищества «служили ширмой завоевательной политики». Обосновывает она это тем, что, хотя риторически российские чиновники часто говорили об экономических выгодах от центральноазиатских походов, на практике государство в 1860–1870‑е годы мало что делало для развития местной экономики, вкладывая средства больше в военную сферу, чем в торговые и промышленные инфраструктуры. Выгода для российского хозяйства от овладения Центральной Азией стала ощущаться через несколько десятков лет после завоевания, в конце XIX столетия, а существенной — превышающей затраты на освоение региона — она стала перед Первой мировой войной.

Такое множество причин и факторов военного движения и административного расширения в сторону Центральной Азии заставило многих современников и историков думать, что само это завоевание было случайным или «эрратическим», то есть спонтанным и неконтролируемым, как назвал его министр внутренних дел Петр Валуев в своем дневнике за 1865 год, получив известие о захвате генералом Черняевым города Ташкента.

Активный участник центральнозиатских походов Михаил Скобелев писал: «Мы до сих пор в Средней Азии действуем не только без определенного политического плана, но редко задаемся ближайшею стратегической целью при начале экспедиции»; «Приобретение Туркестанского края вышло для России делом совершенно случайным и, как неоднократно заявляли наши государственные люди, скорее бременем ложилось на Россию, чем приносило пользу». Имперский военный историк и стратег Андрей Снесарев, тоже прошедший службу в регионе, в начале XX века так описывал это движение:

В этой точке дискуссия о причинах завоевания обычно возвращается к началу. Хотя стихийные действия и решения российских военных часто опережали планы и решения чиновников Петербурга, назвать походы в Центральную Азию случайными и инициированными исключительно первыми было бы большим преувеличением. В большинстве случаев Петербург — или его представители, вроде военного министра Дмитрия Милютина — сознательно оставлял за своими подчиненными генералами и полковниками свободу действий, понимая невозможность контролировать и определять каждый их шаг на расстоянии тысяч километров в совершенно непонятной (в петербургских кабинетах) обстановке. В любом случае военные экспедиции финансировались, планировались и легитимировались из Центра, у которого в руках оставались все механизмы воздействовать на «атаманов» вплоть до отзыва их с должности. Это был своего рода управляемый и запланированный хаос, который позволял оперативно реагировать на каждую возникающую ситуацию и достигать наиболее эффективного результата в ее решении. И это не говоря о том, что некоторые военные экспедиции — например, в Хиву или в Геок-Тепе — подготавливались и осуществлялись вполне целенаправленно и согласованно совместными усилиями Петербурга и местной российской администрации. В обоих случаях существовала вполне осознанная стратегия, апеллирующая к геополитическим и экономическим — в разной их комбинации — потребностям Российской империи.

Отвечая на высказывания о том, что завоевание было «личной инициативой местных деятелей», один из участников походов Андрей Боголюбов называл его «естественным ходом событий»: «Таково естественное следствие соседства с нецивилизованными, варварскими народами, которые признают лишь грубую силу», при этом сам процесс расширения границ империи диктуется логикой поиска естественных границ и «роковой необходимостью». Какими бы ни были побудительные причины завоевания, их общий итог рассматривался в категориях необходимости. Как писал в 1880 году военный историк Лев Костенко, «водворение русской власти в Средней Азии оказало великую заслугу в развитии общечеловеческих идей. Произвол, анархия и деспотизм, царившие на землях, ныне нами занятых, не существуют больше… Можно смело сказать, что наши среднеазаитские войны влекли за собой торжество идей правды и справедливости, так как здесь цивилизация вела и ведет борьбу с варварством и невежеством».

В 1865 года в составе Оренбургского генерал-губернаторства была образована отдельная Туркестанская область. Само название области символизировало тот факт, что Российская империи окончательно пришла в Центральную Азию и стала одним из ее владельцев — наряду с Кокандом, Бухарой и Хивой. В том же 1865 году российскими войсками под руководством генерал-майора и начальника области Михаила Черняева был захвачен крупный торговый город Ташкент, который после дебатов в Петербурге о возможности создания в нем отдельного протектората был все же включен в состав империи и стал центром российского присутствия в регионе. Воодушевленный победами Черняев готов был продолжать поход в Бухару и Коканд, но вскоре был отозван в Петербург.

В 1867 году, после завоевания еще нескольких кокандских и бухарских городов, вместо области было создано Туркестанское генерал-губернаторство с собственными административными институтами. Согласно принятому тогда же временному положению, край был разделен на две области — Семиреченскую и Сырдарьинскую, с уездными подразделениями. Система управления в российском Туркестане была военно-народной. Это означало, что генерал-губернаторство подчинялось Военному министерству и основные административные позиции — включая уезды и города — занимали военные, исполнявшие гражданские функции. «Народные» черты этой системы заключались в том, что самые низшие административные единицы — сельские общества и волости — управлялись выборными представителями из числа местных жителей, которые имели отдельную судебную систему, устроенную по шариату или обычному праву, за исключением некоторых сфер, напрямую контролировавшихся российской судебной системой.

Генерал-губернатором нового административного образования и командующим Туркестанским военным округом был назначен 49-летний генерал-адъютант и генерал-лейтенант (с 1874 года — инженер-генерал) Константин фон Кауфман. Он принадлежал к немецкой династии, принявшей российское подданство и православие, более десятка лет служил на Кавказе и участвовал в военных сражениях с войсками имама Шамиля и армией Османской империи. Состоя в свите императора, он был близко знаком с Александром II, а будучи директором канцелярии Военного министерства, являлся доверенным лицом влиятельного военного министра Милютина. Доверительные личные отношениями с Петербургом давали Кауфману возможность во многом самостоятельно определять политику, в том числе внешнюю, относящуюся к Туркестанскому генерал-губернаторству, и лоббировать свои планы, часто минуя формальные согласования c петербургскими министрами. Его статус был известен и мусульманским правителям центральноазиатских государств, которые называли генерал-губернатора «ярым-падишахом», то есть «полуцарем».

Кроме Кауфмана политику в Туркестанском крае определяли еще несколько военных. 48-летний генерал-лейтенант Герасим Колпаковский стал военным губернатором Семиреченской области и заместителем Кауфмана на периоды его отъезда из края. И хотя у него отсутствовало высшее военное образование, за его плечами был огромный опыт жизни и деятельности в Центральной Азии, он служил

Ознакомительная версия. Доступно 13 из 63 стр.