Кокандский поход. К истории завоевания Центральной Азии в XIX веке - Сергей Николаевич Абашин
Высокая степень самостоятельности туркестанских чиновников была обусловлена рядом обстоятельств. Прежде всего это удаленность региона от Центра и даже относительная удаленность Ташкента от основных областных и уездных центров в самом Туркестане. Вся коммуникация происходила по почтовым трактам и требовала продолжительного времени, не говоря о безопасности перемещения по местностям с не всегда доброжелательным населением. В ситуациях, когда действовать и реагировать приходилось стремительно и обстоятельства менялись буквально с каждым часом, согласовывать каждый шаг с вышестоящим начальством, тем более с центральным правительством, не представлялось возможным, поэтому многие решения утверждались или отвергались задним числом, что вносило путаницу в распоряжения военных и чиновников разных уровней. Только в 1873 году в Ташкент была проведена телеграфно-проводная связь, и контроль за принятием решений из Петербурга стал более быстрым и интенсивным.
Но более важная причина заключалась в том, что далекая окраина, хотя и была включена в состав Российской империи, находилась фактически на чрезвычайном положении. Центральная Азия была с точки зрения россиян абсолютно чуждым в религиозном, культурном и языковом отношении миром. Не просто чуждым, но и враждебным, так как мусульмане считались отсталыми и жестокими фанатиками и потенциальными союзниками извечного врага России — Османской империи. Только что ставшие — не вполне по своей воле — российскими подданными жители региона рассматривались, таким образом, в качестве постоянной угрозы. Туркестанское генерал-губернаторство было со всех сторон окружено мусульманскими государствами, которые относились к россиянам как нелегитимным захватчикам и неверным (кафирам). Наконец, близкое соседство с Китаем, Британской Индией и находившимся под протекторатом Британии Афганистаном дополняло картину глобальных опасностей и одновременно предоставляло почву для самых фантастических и, как казалось, реальных проектов новых походов. При таком внутреннем и внешнем положении законы и правила, действовавшие во внутренних губерниях Российской империи, как и система международных договоров по аналогии с Европой, не могли распространяться на Центральную Азию. Необходимые правила и неформальные отношения с местными жителями и элитами, в том числе с китайскими и британскими партнерами-соперниками, нужно было вырабатывать на месте — путем внимательного изучения, наблюдения, контакта, проб и ошибок. Это предполагало самостоятельность и инициативу военных наместников в Туркестане, действовавших не дожидаясь инструкций чиновников из Петербурга, где слабо представляли себе здешнюю обстановку.
Туркестанский край на рубеже 1860–1870‑х годов не был ни доходным экономическим предприятием, ни территорией, привлекательной для колонистов-переселенцев; экономическое освоение региона россиянами только-только начиналось. В тот момент это была фактически военная база. Две трети государственных расходов, которые приходились в этот период на Туркестан, предназначались на содержание войск и военное управление: большинство россиян здесь были военными, военными чиновниками, составлявшими новую управленческую бюрократию, или бывшими военными, которые после увольнения оставались там в качестве своеобразного военнообязанного резерва. К гражданским лицам относились семьи военных и бывших военных, некоторые государственные или частные служащие, немногочисленные предприниматели и их работники, причем в особых случаях и их могли поставить под ружье. Шла постоянная ротация российского населения: одни приезжали — другие уезжали. Россияне жили в отдельных поселениях — «русских» городах или кварталах — рядом с «туземными» городами. Такие поселения или городские кварталы включали казармы, военно-хозяйственные постройки и жилые кварталы вокруг крепостей, которые должны были служить защитой от нападений внутреннего и внешнего врага. В небольших городах часто вовсе не было гражданских людей — только военные чиновники и военные, представлявшие здесь российскую власть.
Основной мотивацией россиян в Туркестане, помимо исполнения приказов, были желание отличиться в военных походах, заработать награды, чины и славу. Многие офицеры делали в Центральной Азии стремительную карьеру и потом переезжали в другие регионы Российской империи, а самые удачливые из них — в Петербург. Дополнительным плюсом для россиян, оказавшихся в постоянно воюющем регионе, была возможность легально или нелегально заработать, в том числе грабежом местного населения во время военных действий, на что начальство закрывало глаза, а то и вовсе поощряло. Военные чиновники, пользуясь бесконтрольностью, могли также заработать присвоением казенных денег или незаконными поборами с местного населения. Об этом знали в Петербурге и в канцелярии генерал-губернатора, время от времени проводились расследования и наказывались виновные, но это не предотвращало новые нарушения, покуда регион представлял собой серую зону с военным режимом вместо полноценной и умиротворенной территории империи. О дурной славе Туркестана того времени можно судить по роману Михаила Салтыкова-Щедрина «Господа ташкентцы».
Кокандское ханство
Кокандское государство сформировалось в XVIII веке. Оно зародилось в Фергане — долине длиной около 300 и шириной до 200 километров, окруженной горными хребтами и высокогорными плато, на юге-востоке Центральной Азии. Реки Нарын и Карадарья, стекающие с гор на востоке, образуют реку Сырдарью, которая проходит на запад долины, выходит из нее и дальше несет свои воды к Аральскому морю. Несколько других горных рек образуют на севере и юге Ферганы оазисы, благоприятные для ведения ирригационного земледелия и оседлой жизни. Центрами этих оазисов и крупнейшими ферганскими городами в XIX столетии были Ходжент (в западной части), далее на восток — Коканд, потом Маргелан (ныне Маргилан), Андижан и в самой восточной части — Ош, а на севере долины, на левом берегу Сырдарьи — город Наманган. Кроме крупных городов были небольшие, такие как Канибадам, Ассаке (ныне Асака), Касан, Чуст, Узген, а также огромное число крупных и крошечных селений-кишлаков. Население ханства к 1870‑м годам составляло около 1 миллиона человек, не менее трети были кочевники и полукочевники. Основное население долины — узбеки и таджики (которые в прошлом часто именовались сартами), кроме них здесь можно было встретить кашгарцев (родственных современным уйгурам), арабов, евреев и представителей других народов. Оазисы перемежались степными и пустынными землями, которые занимали полукочевники — тюрки и каракалпаки. В горах и горных ущельях основной хозяйственной деятельностью было скотоводство, связанное с вертикальным кочевничеством, в предгорьях им занимались кипчаки, в горах — кыргызы (которые в XIX веке в русских источниках именовались каракиргизами, или «черными киргизами»)[1]. Через долину проходили торговые пути с востока на запад и север: из Кашгара в Самарканд и Бухару, далее в Афганистан и Персию или в долину реки Ахангарон и далее в Кипчакскую степь и Россию. Интенсивные движения по этим путям связывали Фергану с соседними регионами и включали ее в большой мусульманский и евразийский мир.
Только в глубокой домусульманской древности в Фергане было отдельное государственное образование. На протяжении же многих столетий долина была окраиной государств, центры которых располагались в Бухаре или Самарканде, реже она находилась под влиянием государств, созданных в Кашгаре. Это подчинение, однако, никогда не являлось полным, Ферганская долина пользовалась некоторой автономией, иногда даже местные правители вели самостоятельную политику. Самый известный ферганский уроженец — Мухаммед-Захир, известный под псевдонимом Бабур — принадлежал к династии
Ознакомительная версия. Доступно 13 из 63 стр.