Самоучитель опричника. История политического розыска в России в XV–XVIII веках - М. М. Кром
«Наперед сего, — писал Яганов, обращаясь к великому князю Ивану Васильевичу, коему недавно минуло три года, — служил есми, государь, отцу твоему великому князю Василью: что слышев о лихе и о добре, и яз государю сказывал, а которые дети боярские княж Юрьевы Ивановича приказывали к отцу твоему со мною великие, страшные, смертоносные (!) дела, и яз, государь, те все дела государю доносил, и отец твой меня за то ялся (обещал. — М. К.) жаловати своим жалованьем… и велел ми государь своего дела везде искати…». Итак, своих информаторов сей «искатель государева дела» находил в самом окружении князя Юрия — среди дмитровских детей боярских.
Как можно понять из цитируемого документа, секретные агенты, подобные Яганову, приносили специальную присягу на имя государя: «А в записи, государь, в твоей целовальной написано, — напоминал Яганов, — слышев о лихе и о добре, сказати тобе, государю, и твоим бояром». Но наш герой видел в доносительстве не только свой служебный долг, но и моральную обязанность: «Ино, государь, тот ли добр, которой что слышев да не скажет?»
Как видим, слежка и доносительство с самого начала являлись основными методами политического розыска в России. Доносительство насаждалось самой верховной властью с использованием традиционных стимулов — кнута и пряника. Тот же Яганов, упомянув о «жалованье», которое великий князь сулил своим верным слугам-осведомителям, ниже дает понять, что грозило государевым подданным за недонесение: «Не сказали жестоких речей на Якова на Дмитриева отцу твоему (напомню, что Яганов пишет Ивану IV и имеет в виду его покойного отца, Василия III. — М. К.) Башмак Литомин да Губа Дедков, и отец твой хотел их казнити». В чем конкретно обвинялся упомянутый выше Яков Дмитриев, мы (по недостатку документов) не знаем, но в том, что «дело» на него действительно было «заведено» (выражаясь языком нынешнего уголовно-процессуального права), можно быть уверенным: в Описи царского архива XVI века значатся некие «списки» Якова Дмитриева, а также не менее загадочные (для нас) «списки смоленские, бранья Якова Дмитреева и смольнян на Москву…»[4].
Необходимым условием для процветания доносительства является освобождение доносчиков от ответственности в случае сообщения ими ложных сведений. И сам Яганов, и (судя по его челобитной) Василий III это прекрасно понимали. Прося освободить его из тюрьмы (куда он попал, как можно понять, как раз за донос), Иван Яганов подкрепляет свою просьбу «государственными резонами»: ведь если он, служа государю, «скончает свой живот» «нужною (голодною. — М. К.) смертью», то «вперед, государь, кто что слышит о твоем деле, о лихе и о добре, ино сказати не мочно…». А вот покойный государь Василий, которого Яганов ставит наследнику в пример, «какову речь кто ему скажет, будет сойдетца — и он ее ставил в дело, а будет не сойдетца на дело, и он пущал мимо уши; а хто скажет, тому пени не чинил и суда ему не давал в своем деле». Сама лексика этого документа чрезвычайно выразительна («ставил в дело», «сойдется» и т. п.) и удивительно напоминает жаргон сыскных учреждений гораздо более близких к нам времен.
Стоит ли удивляться, что при такой системе слежки великий князь вовремя узнавал не только обо всех действиях своих удельных братцев, но даже об их намерениях. Так, в январе 1511 года, когда князь Семен Калужский «восходе» (по словам летописи) «бежати в Литву от брата своего Великого князя Василия Ивановича всеа Руси», «князь велики сведав то, посла к нему и велел ему у себя бьгги, и хоте на него опалу свою положит…». Пример Яганова показывает, каким образом государь мог «сведать» о замысле своего брата, и, хотя покаяние князя Семена и «печалование» (ходатайство) за него митрополита Симона спасло виновного в таком дерзком умысле государева брата от опалы, но сам эпизод весьма показателен.
Даже такое, казалось бы, сугубо семейное дело, как развод, если речь шла о великом князе, приобретало государственное значение и, стало быть, могло послужить поводом к проведению политического розыска. Первый брак Василия III — с Соломонией Сабуровой — оказался бездетным. Между тем для продолжения династии государю нужен был наследник. И вот на 20-м году супружеской жизни Василий Иванович решил развестись с женой. Решение это далось великому князю нелегко: требовалось не только преодолеть сопротивление самой Соломонии (не желающей менять великокняжеские палаты на монашескую келью) и ее родни, но и пойти против общественного мнения, ибо, по церковным канонам, бесплодие супруги не являлось достаточным основанием для развода. Но династические интересы взяли верх, и в ноябре 1525 года было начато следствие по делу Соломонии. К розыску был привлечен широкий круг лиц, включая весьма высокопоставленных. Выше мы уже упоминали о том, что в царском архиве в специальном ящике (под № 44) хранились материалы по этому «делу». Здесь были показания («сказки») казначея Юрия Дмитриевича Траханиота (возможно, в связи с данным инцидентом попавшего в опалу), брата Соломонии Ивана Юрьевича Сабурова, а также двух ворожей — Стефаниды-рязанки и Машки-карелянки. Допрашивали их всех «про немочь великие княгини Соломаниды». Вероятно, следователям было приказано найти благовидный предлог для развода — им могла быть тяжелая болезнь («немочь») великой княгини. До наших дней сохранился протокол одного из этих допросов — показания И. Ю. Сабурова.
23 ноября 1525 года брат великой княгини Иван Сабуров заявил на следствии, что по просьбе Соломонии разыскал и привел к ней некую «жонку» Стефаниду-рязанку, которая, осмотрев «пациентку», сказала, что детей у великой княгини не будет, и, «заговорив» воду в рукомойнике, велела ей той водой смачиваться — чтобы ее князь великий любил; по совету той же Стефаниды (из Описи царского архива мы знаем уже, что она тоже была подвергнута допросу) Соломония смачивала водой из «заговоренного» рукомойника платье своего мужа — великого князя. Под протоколом допроса Сабурова стоит его подпись: «К сей памяти яз Иван руку приложил». А на обороте документа сделана интересная канцелярская помета: «Да Иван жо говорил: а что ми, господине, говорити? (Видимо, не названный по имени следователь требовал от него дальнейших подробностей. — М. К.) Того мне неиспамятовати, сколко ко мне о тех делех жонок и мужиков прохаживало».
Ситуация в общем ясна: несчастная Соломония, всеми силами пытаясь сохранить привязанность мужа, прибегла к услугам знахарей и ворожей. Но то, что нам может показаться безобидной любовной магией, в средневековую эпоху легко могло