Самоучитель опричника. История политического розыска в России в XV–XVIII веках - М. М. Кром

быть истолковано как стремление «испортить» государя, околдовать его — со всеми вытекающими отсюда для виновных последствиями. Великий князь мог быть доволен результатами следствия: теперь в случае, если бы Соломония стала противиться «добровольному» пострижению в монахини, у Василия III имелись веские основания для предания жены церковному суду по обвинению в колдовстве. Но до этого дело не дошло. 28 ноября (то есть на пятый день после упомянутого выше допроса И. Ю. Сабурова) «князь великий возложи на великую княгиню Соломаниду опалу. И ноября в 29 день Великая княгини Соломания пострижена бысть в церквии безплодия ради у Рожества Пречистые на Рве и нареченна бысть инока Софья», — сообщает летописец. Василий III обошелся без судебного фарса: все было сделано келейно (в буквальном смысле монашеской кельи!), «по-семейному». Великая княгиня Соломония стала инокиней Софьей. Официальные летописи изображают постриг как ее добровольное решение, между тем австрийский посол С. Герберштейн, побывавший в Москве в 1526 году, когда толки по поводу развода и нового брака великого князя[5] еще не улеглись, приоткрывает завесу тайны над этой семейной драмой. По его словам, в монастыре Соломония сорвала с себя поданный ей монашеский куколь и растоптала его ногами. Тогда «Иоанн Шигона, один из первых советников, не только выразил ей резкое порицание, но и ударил ее плеткой, прибавив: „Неужели ты дерзаешь противиться воле государя? Неужели медлишь исполнить его веление?“. После этого она, упав духом, громко заявила перед всеми, что надевает куколь против воли и по принуждению и призывает Бога в мстители столь великой обиды, нанесенной ей».

Промелькнувшее выше имя Ивана Шигоны стоит запомнить: доверенное лицо Василия III, он был посвящен во все тайны придворной жизни первой трети XVI века и причастен к расследованию целого ряда особо секретных политических дел. В феврале того же 1525 года, незадолго до описанных выше событий, в Москве велось следствие по делу ученого монаха Максима Грека и близких к нему лиц. Едва ли не впервые в отечественной истории арестованным инкриминировались не действия, а «вольные речи» — в том числе по вопросам политики. Афонский монах Максим, прозванный на Руси «Греком», прибыл в Москву в 1518 году по приглашению великого князя для перевода греческих книг. Мудрый старец стал вскоре центром притяжения жаждущих просвещения людей, молодых и убеленных сединами. Так возник кружок, в котором обсуждались религиозные, философские и политические проблемы. В него входили, судя по сохранившимся материалам следственного дела, Иван Никитич Берсень Беклемишев (придворный, служивший еще Ивану III, а при его сыне попавший после 1517 года в опалу), Василий Михайлович Тучков, князь Андрей Иванович Холмский (В. М. Тучков и А. И. Холмский в ту пору были еще молодыми людьми), Иван Данилович Сабуров (двоюродный брат Соломонии), князь Иван Васильевич Токмак и др. Согласно показаниям келейника Максима, Афанасия, все перечисленные, кроме Берсеня Беклемишева, в разговорах с ученым греком секретных тем не касались, а «спиралися (т. е. спорили. — М. К.) меж себя о книжном, и нас тогды, — говорил Афанасий, — Максим и вон не высылает; а коли к нему придет Берсень, и он нас вышлет тогды всех вон, а с Берсенем сидят долго один на один».

Естественно, следователи туг же поинтересовались у Максима Грека, о чем это он беседовал с глазу на глаз с И. Н. Беклемишевым. В своих показаниях многоопытный старец постарался все крамольные речи приписать своему собеседнику Берсеню, а от себя по возможности отвести подозрения в нелояльности к государю. Он охотно и подробно изложил содержание высказываний своего друга, который, оказывается, критиковал и митрополита («я з того не ведаю, есть ли митрополит на Москве? …учителна слова от него нет никоторого, а непечялуется ни о ком…»), и даже самого Великого князя: «Добр деи был отец великого князя Васильев князь великий Иван и до людей ласков, — говорил будто бы Берсень Максиму, — …а нынешней государь не по тому, людей мало жалует…», «государь деи упрям и встречи против собя (то есть возражений. — М. К.) не любит, кто ему встречю говорит, и он на того опалается…».

Особенное недовольство Берсеня (в передаче Максима Грека) вызывали перемена обычаев и невнимание великого князя к советам людей старых, умудренных опытом: «…которая земля переставливает обычьи свои, и та земля недолго стоит; а здесь у нас старые обычьи князь велики переменил: ино на нас которого добра чаяти? …лугче старых обычнее держатся, и людей жаловати, и старых почитати; а ныне деи государь наш запершыся сам-третей (втроем. — М. К.) у постели всякие дела делает». Не одобрял Берсень и внешнюю политику правительства: «Ныне отвсюды брани, ни с кем нам миру нет: ни с Литовским, ни с Крымским, ни с Казанью, — все нам недрузи, а наше нестроенье». На очной ставке («поставили Берсеня с Максимом с очи на очи и прочли список, что Максим на Берсеня сказывал») Иван Беклемишев отрицал все приписанные ему старцем высказывания, но ученый грек продолжал настаивать на истинности своих показаний. «Чистосердечные» признания Максима погубили его друга Берсеня (по окончании следствия тот был казнен), но едва ли помогли ему самому.

Ученый монах, имевший собственное суждение по религиозным и политическим вопросам и приобретший в Москве большой авторитет благодаря своей энциклопедической образованности, Максим Грек стал неудобен церковным и светским властям. По словам Берсеня, сказанным на следствии, Федко Жареный (митрополичий дьяк, приятель Ивана Беклемишева. — М. К.) говорил ему, когда они оба находились еще на свободе, «а Максима уж изымали», что «велят мне Максима клепати…». Тот же Федко признался Берсеню, что великий князь присылал к нему троецкого игумена со словами: «Толко мне солжи на Максима, и яз тебя пожалую». Таким образом, судьба святогорского старца была предрешена.

Как духовное лицо, Максим Грек был предан суду церковного собора во главе с митрополитом Даниилом, но проходил этот суд в великокняжеских палатах (по крайней мере, часть заседаний) в присутствии самого Василия III, его братьев и бояр. Таким образом, инока судили как государственного преступника. В обвинениях не было недостатка: помимо отклонений в толковании некоторых канонических текстов, старцу Максиму инкриминировалось непризнание права русской церкви на автокефалию, т. е. независимость от константинопольского патриарха, хула на государя (Максим-де называл великого князя Василия «гонителем и мучителем нечистивым») и даже прямая измена — якобы он вместе с другим греческим монахом Саввой «посылали грамоты к турскаго пашам и к самому турскому царю (султану. — М. К.), поднимая его на благочестивая и христолюбиваго государя и великаго князя Василия Ивановичи и на всю его благочестивую державу».

Последнее обвинение было наиболее опасным, но для его доказательства у следователей не оказалось серьезных улик, а сами