Самоучитель опричника. История политического розыска в России в XV–XVIII веках - М. М. Кром

все осталось по-прежнему — налаженная Ушаковым машина продолжала исправно работать. Правда, новый начальник Тайной канцелярии не был так галантен, как Ушаков, и даже внушал окружающим страх странным подергиванием своего лица. Как писала в своих записках Екатерина II, «Александр Шувалов не сам по себе, а по должности, которую занимал, был грозою всего двора, города и всей империи, он был начальником инквизиционного суда, который звали тогда Тайной канцелярией. Его занятие вызывало, как говорили, у него род судорожного движения, которое делалось у него на всей правой стороне лица от глаза до подбородка всякий раз, как он был взволнован радостью, гневом, страхом или боязнью».

Шувалов не был, как Ушаков, фанатиком розыска, дней и ночей напролет в Канцелярии не проводил. Дело в том, что с началом в 1749 году фавора у императрицы их молодого родственника Ивана Шувалова перед Шуваловыми открылись большие возможности для обогащения. Как и старший брат Петр, А. И. Шувалов увлекся коммерцией и промышленным строительством. Много времени у Шувалова отнимали и придворные дела — с 1754 года он стал гофмейстером двора Великого князя Петра Федоровича. И хотя Шувалов вел себя с наследником предупредительно и осторожно, сам факт, что гофмейстером его двора стал шеф тайной полиции, не позволял Шувалову добиться расположения ни самого Петра Федоровича, ни его жены Екатерины Алексеевны. Последняя писала в своих записках, что встречала Шувалова всякий раз «с чувством невольного отвращения». Это чувство, которое разделял и ее супруг, не могло не отразиться на карьере начальника Тайной канцелярии после смерти 25 декабря 1761 года императрицы Елизаветы Петровны и прихода к власти Петра III. Новый император сразу же уволил Шувалова от его должности.

Одно только упоминание Тайной канцелярии пугало подданных Елизаветы. Это видно из дел сыска и даже из «Записок» Екатерины II, которая сообщает, что «тогда эта Тайная канцелярия наводила ужас и трепет на всю Россию», и что любой человек, ставший причастным к ее тайнам «умирал от страху, чтобы каким-нибудь неосторожным словом не привлекли его к делу». Екатерина вспоминает, что Елизавета, недовольная своим племянником, наследником престола Петром Федоровичем, не раз угрожала ему «крепостью», и это вызывало трепет у молодого человека. Угрозы подданных друг другу отвести в Тайную канцелярию рассматривались законом, как уже сказано выше, государственным преступлением и вели шантажиста в лоно самой Тайной канцелярии.

Краткое царствование Петра III стало важным событием в истории политического розыска. Именно тогда отменили роковой призыв доносчиков «Слово и дело!», и была ликвидирована Вторая Канцелярия тайных розыскных дел, работавшая с 1731 года. Решения пришедшего в власти 25 декабря 1761 года императора оказались подготовлены всей предшествующей историей Российской империи. К 1762 году стали заметны перемены в психологии людей, их мировоззрении, многие идеи Просвещения превращались в общепризнанные нормы поведения и политики, они отражались в этике и праве. На свирепые пытки, мучительные казни, нечеловеческое отношение к заключенным стали теперь смотреть как на проявление «невежества» прежней эпохи, «грубых нравов» отцов, время, когда «свет разума» не озарял еще пути человечества к счастью. Огромную роль в перемене отношения к формам сыска сыграло двадцатилетнее царствование Елизаветы Петровны, которая фактически запретила смертную казнь. Более того, власть начинает отчасти признавать общественное мнение как один из факторов политики, и государь теперь уже не мог его игнорировать. Наконец, даже для многих твердых приверженцев кнута стала очевидной архаичность прежних принципов работы политического розыска. Это отразилось в проекте главы Уложения о государственных преступлениях, который подготовили в недрах Второй тайной канцелярии в середине 1750-х годов.

Опубликованный 22 февраля 1762 года знаменитый манифест о запрещении «Слова и дела» и закрытии Тайной канцелярии был выдержан в стиле, характерном для тогдашней идеологии и явился, несомненно, шагом власти навстречу общественному мнению, людям, выросшим под угрозой пасть жертвой «Слова и дела». В указе откровенно признавалось, что институт «Слова и дела» «служит не благу людей, а их вреду». Уже сама по себе такая постановка вопроса была новой, хотя никто не собирался отменять институт доносительства и преследования за произнесение «непристойных слов». Процитирую полностью этот один из важнейших документов XVIII века: «Всем известно, что к учреждению Тайных розыскных канцелярий, сколько разных имен им не было, побудили вселюбезнейшего нашего деда, государя императора Петра Великого, монарха великодушного и человеколюбивого, тогдашних времен обстоятельства и неисправленные еще в народе нравы. С того времени, час от часу, становилось меньше надобности в помянутых канцеляриях, [но], как Тайная канцелярия оставалась в своей силе, то злым, подлым и бездельным людям подавался способ или ложными затеями протягивать вдаль заслуженные ими казни и наказания, или же злостнейшими клеветами обносить своих начальников и неприятелей. Вышеупомянутая Тайных розыскных дел канцелярия уничтожается отныне навсегда, а дела оной имеют быть взяты в Сенат, но за печатью к вечному забвению в архив положатся.

Ненавистное изражение, а именно „Слово и дело“ не долженствует отныне значить ничего, и мы запрещаем: не употреблять оного никому, о сем, кто отныне оное употребит, в пьянстве или в драке, или, избегая побоев и наказания, таковых тотчас наказывать так, как от помещика указываются озорники и бесчинники. Напротив того, буде кто имеет действительно и по самой правде донести об умысле по первому и второму пункту, такой должен тотчас в ближайшее судебное место или к ближайшему воинскому командиру немедленно явиться и донос свой на письме подать или донести словесно, если кто не умеет грамоте. Все в воровстве, смертоубийстве и в других смертных преступлениях пойманные, осужденные и в ссылки, также на каторги сосланные колодники, ни о каких делах доносителями быть не могут.

Если явится доноситель по первым двум пунктам, то его немедленно под караул взять и спрашивать, знает ли он силу помянутых двух пунктов и, если найдется, что не знает и важным делом почел другое, так тотчас отпускать без наказания. Если же найдется, что доноситель прямое содержание двух первых пунктов знает, такого спрашивать тотчас, в чем самое дело состоит, когда же дело свое доноситель объявит, а к доказательству ни свидетелей, ниже чего-либо достоверного на письме не имеет, такого увещать, не напрасно ли на кого затеял? Если доноситель не отречется от своего доношения, то посадить на два дня под крепкий караул и не давать ему ни питья, ни пищи, но оставить ему все сие время на размышление; по прошествии же сих дней, паки спрашивать, со увещанием, истинен ли его донос, и, буде и тогда утвердится, в таком случае, под крепким караулом, отсылать, буде близко от Санкт-Петербурга или