Самоучитель опричника. История политического розыска в России в XV–XVIII веках - М. М. Кром

Вот два характерных примера работы следственных комиссий: один — по делу Черкасского, другой — по делу Волынского. 24 марта 1734 года Следственная комиссия по делу Черкасского (он обвинялся в сношениях с принцем Голштинии, отцом будущего Петра III) доложила результаты своей работы императрице Анне Ивановне: «По доношению доносителя Федора Миклашевича на бывшего Смоленского губернатора князь Александра Черкасского и из ответов его, Черкасского, и о прилучавшихся по тому же делу, кои были в розысках, и о прочих, что по следствию в оной комиссии явилось, о том о всем Ея и.в. помянутая комиссия приносит при сем экстракт и всеподданнейше у В. и.в. помянутая комиссия просит о всемилостивейшем указе по тому делу, что В. и.в. повелите чинить». К экстракту был приложен доклад самой Комиссии, в котором императрице предлагали два варианта приговора.

С одной стороны, допросы показали, что и изветчик, и ответчик дали «переменные речи» и поэтому, считала Комиссия, нужно продолжать расследование «розыском», то есть подвергнуть Миклашевича и Черкасского пыткам. С другой же стороны, «ежели В. и.в. того чинить повелеть не соизволит, то учрежденная Комиссия мнение свое представляет следующее: по всем обстоятельствам и исследованиям и по розыскам о том деле…», и далее следуют выводы Комиссии о деле, которые в целом клонились к тому, что Комиссия, несмотря на установленный ею факт несомненной вины бывшего губернатора, тем не менее, не настаивала на первом, жестком варианте: «Комиссия не усмотрела, чтоб до какого глубокого следования [замысла] дошло, но токмо тот злой умысл происходил от него, Черкасского, с ним, Миклашевичем, в словах и на письмах и тако упомянутая комиссия В. и.в. по присяжной должности представляет, что оный Черкасский не токмо в собственноручных нескольких своих повинных, без всякого принуждения, по собственному своему желанию написанных, також и в допросех показал, но и пред В. и.в. изустно вину свою приносил…» Между тем, известно по материалам розыска, что лишь обнаружение розыском злого умысла «в словах и письмах» быстро вело других людей к эшафоту. Здесь же Комиссия оказалась необыкновенно мягка к явному изменнику и заговорщику. Мягкость эта объясняется исключительно тем, что государыня, по ходатайству родственников Черкасского, уже в ходе следствия простила бывшему губернатору его самые страшные прегрешения и решила не отправлять его на эшафот, а ограничиться ссылкой его в Сибирь, что и до составления экстракта было известно членам Следственной комиссии. В ходе своего расследования Комиссия уже изначально исходила из этих милостивых намерений государыни, которая, по-видимому, настолько смягчилась, что даже вернула потом Черкасского и из ссылки.

Совершенно иначе завершила свою работу Следственная комиссия 1740 года по делу кабинет-министра А П. Волынского. Созданная указом 13 апреля, она состояла из трех полных генералов, трех генерал-поручиков, двух тайных советников и одного генерал-майора. В учредительном указе отмечалось, что Следственной комиссии необходимо допросить Волынского о письме, которое он подал летом 1739 года самой императрице, и в котором он жаловался, в весьма туманных выражениях, на своих недоброжелателей, и прежде всего на вицеканцлера А. И. Остермана. Это письмо было расценено как оскорбительное для императрицы: «Дерзнул нам, своей самодержавной императрице и государыни, — сказано в указе, — якобы нам в учение и наставление некоторое важное, и в генеральных многому, толкованию подлежащих, терминах сочиненное письмо подать». Кроме того, Следственной комиссии предписывалось разобраться с инцидентом, который произошел в приемной Бирона. Волынский, как-то раз придя с докладом к Бирону, увидел среди челобитчиков, толпившихся в приемной временщика, известного поэта В. К. Тредиаковского, которого кабинет-министр как раз накануне избил за непослушание, и который, к неудовольствию министра, пришел теперь жаловаться на него Бирону. Недолго думая, Волынский выгнал Тредиаковского из приемной палкой. Наконец, Комиссии предстояло разобрать «многие другие в управлении дел наших немалые подозрительства в непорядочных его поступках».

Из дела Волынского видно, что он поначалу не понял всей грозившей ему опасности и полагал, что Комиссия будет заниматься его многочисленными злоупотреблениями по службе и не станет готовить политическую расправу над ним. К 1740 году Волынский мог считать себя настоящим ветераном такого рода комиссий. В те времена образование комиссий по расследованию должностных злоупотреблений было делом обычном — мало кто из чиновников не воровал и не попадался на лихоимствах и прочих «неправдах». Редкий чиновник высшего ранга в России XVIII века, особенно в первой его половине, не просиживал томительные часы перед членами таких комиссий, которые сами были нередко его сослуживцами и хорошими знакомыми, и не давал показания. Допросы эти нередко тянулись из года в год.

Эти служебные расследования, как правило, ни к чему не приводили — судьба любого чиновника, как вора, так и порядочного человека, решалась «наверху», при дворе, многое зависело от реального политического веса подследственного сановника, его влияния при дворе, общего состояния «конъюнктуры». Известно, что А. Д. Меншиков с середины 1710-х годов не выходил из-под следствия, а все новые злоупотребления светлейшего давали повод создавать новые комиссии и пополнять досье старых. Однако значение Меншикова в государственной жизни оставалось таким же значительным, как и раньше, а его давние дружеские отношения с Петром I были столь прочны, что каждый раз заслуги и государственные достоинства светлейшего перевешивали все самые серьезные обвинения в его адрес всех вместе взятых следственных комиссий и канцелярий. Так их работа, в конечном счете, шла впустую. Так было и с Волынским, всем хорошо известным взяточником и самодуром, за которым, где бы он ни служил, тянулась полоса должностных преступлений. Однако родство с царской семьей (Волынский был женат на А. Л. Нарышкиной), близость его жены с Екатериной I, а при Анне Ивановне — огромное влияние при дворе его дяди, упомянутого выше Салтыкова, — все это позволяло Волынскому каждый раз выходить сухим из воды, оставляя комиссии о его «неправдах» без работы.

Когда по указу 13 марта 1740 года образовалась Следственная комиссия, Волынский поначалу думал, что это очередное служебное расследование, которых он на своем веку повидал немало. Поэтому, уходя после первого дня заседания Комиссии, еще не отстраненный от службы и занятый по горло государственными делами, Волынский бросил ее членам: «Пожалуйте, кончайте скорее!» Но он жестоко ошибся — Комиссия стала началом большого политического розыска. В Петропавловской крепости в это время допрашивали дворецкого Волынского Кубанца, собирали челобитные на злоупотребления кабинет-министра, а все протоколы заседаний Комиссии, записанные