Прихоть - Асти Брамс

Но мысли не слушались.

Через пятнадцать минут я спустилась в столовую. В мягком махровом халате после душа, с влажными, собранными в небрежный узел волосами. Не было ни сил, ни желания подбирать наряд для поездки, о которой я не просила.

Кирилл сидел за столом. Перед ним стояла чашка чёрного кофе и раскрытый ноутбук, который он тут же закрыл, стоило мне появиться. В левой руке – телефон, прижатый к уху.

– …перенеси на четверг. И скажи Воронцову, что я жду цифры до конца дня, а не когда ему будет удобно, – негромко, но с железными нотами диктовал мужчина, одновременно следя за тем, как я подхожу к столу и опускаюсь на стул напротив.

Я села с прямой спиной и положила руки на колени. Не смотрела на него. Смотрела на чашку, на тарелку, ложку – на всё, кроме серых глаз, которые ощущала на себе.

– Хорошо. Всё, – Кирилл завершил разговор и положил телефон на стол экраном вниз.

Пауза.

– Поешь, – мягко сказал он.

Его рука потянулась к тарелке с овсяной кашей, украшенной ломтиками манго и россыпью голубики. Следом мужчина придвинул блюдце с двумя золотистыми тостами. Аромат корицы и свежих фруктов коснулся ноздрей, и мой пустой желудок откликнулся голодным спазмом, но я не прикоснулась к еде.

Мои пальцы теребили пояс халата. Взгляд был сосредоточен на бледном отражении в полированной поверхности стола. Внутри зрело что-то тяжёлое, ворочалось, давило на рёбра и не давало вдохнуть нормально.

– Я не хочу в клинику, – все-таки озвучила я.

Тихо. Но отчётливо.

Кирилл не шевельнулся. Держал чашку кофе на полпути ко рту и смотрел на меня поверх неё.

– Сегодня не хочешь? – уточнил ровным тоном.

Я резко подняла голову.

– Вообще не хочу! – голос дал трещину, но я справилась. – Просто не вижу в этом смысла. Я уже проходила обследование и говорила тебе об этом.

Стахов медленно опустил чашку на блюдце. Фарфор тихо звякнул. Он откинулся на спинку стула, и мне показалось, будто мужчина подбирает слова. Не потому что не знал, что сказать, а потому что взвешивал каждое.

– Во-первых, это было давно, – произнёс спокойно, без нажима. – А во-вторых, я хочу отвезти тебя в лучшую клинику репродукции. Специализированный центр с наивысшим уровнем диагностики.

Что-то горячее поднялось в горле. Я с негодованием посмотрела ему в глаза, и слова вырвались прежде, чем успела их остановить:

– И зачем всё это? Чтобы ещё раз услышать, что я не могу иметь детей?!

Голос сломался на последнем слове. Тишина, наступившая следом, казалась оглушительной.

Я выдала себя. Весь страх, спрятанный под злостью и напускным безразличием, хлынул наружу в одной фразе. Не клиники я боялась. Не анализов, кабинетов и белых халатов. Я боялась приговора. Того, что робкий, едва теплящийся лучик надежды – тот самый, что зажёгся, когда Кирилл впервые заговорил о ребёнке – погаснет раз и навсегда. И на этот раз мне будет в тысячу раз больнее, потому что теперь у этой надежды имелось лицо.

Кирилл молчал. Но не отстранённо и холодно, он смотрел на меня так, будто видел каждый слой и каждый спрятанный нерв. Затем медленно наклонился через угол стола и его тёплые пальцы коснулись моей щеки. Мягко, бережно – почти невесомо провели от скулы к подбородку.

Я отвела глаза. Нервно посмотрела в сторону окна, где зимнее солнце слепило сквозь тонкие облака. Лишь бы он не увидел... Лишь бы не заметил предательский блеск, затопивший ресницы.

Всё было так сложно. Так неправильно.

Планировать ребёнка от мужчины, который забрал тебя силой. Бояться, что тело откажет в том единственном, что могло бы наполнить жизнь настоящим смыслом. И при этом не понимать – то ли Кирилл Стахов дарит мне надежду, то ли готовит к самому жестокому разочарованию.

– Я понимаю твой страх, – услышала его участливый голос. – Но сегодня мы просто сдадим анализы. Ты и я. А ответ врача тебе не обязательно слышать… Я позабочусь о том, чтобы тебя избавили от лишней информации.

Я поджала губы. Крепко-крепко, чтобы они не задрожали. Мой взгляд по-прежнему был направлен в окно, но я уже ничего там не видела.

Кирилл так и не услышал от меня ответа. Слова просто не шли. Было лишь оглушающее, звенящее молчание, в котором мы оба понимали одно и то же.

Мне все равно не убежать от правды. И отступить я тоже уже не могла.