Дюба-дюба - Пётр Николаевич Луцик
Вошла сестра, уже умытая, причесанная, села, прижавшись к брату, невысокая, но стройная и крепкая, с таким же простым лицом, как у матери, но живыми, смешливыми глазами.
— Холодно там? — отец, босой, переминался на худых ногах.
— Да нет, не очень.
— Ты уж, сынок, извини, — снова заговорила мать, — что мы теперь денег мало высылали, тут то одно, то другое, папа, сынок, болел, а потом вот ей, Ирине, на свадьбу собирали, да она опять что-то поругалась.
Ирина засмеялась, поцеловала брата. Андрей встал, вышел, принес молча, протянул отцу ондатровую шапку, положил на стол деньги.
— Купите чего... И больше, мам, не присылай, я теперь гонорары получаю...
— Неужто платить начали?
— Начали, начали... — он незаметно протянул сестре колечко.
— Господи, это мне, что ли? Мам, смотри! — она проворно надела его на правую руку. — Золотое.
— Слушай, какая-то она не такая, — отец, надев шапку, трогал ее руками. — Важная какая-то.
— Ничего, в цеху зимой будешь надевать...
Они сидели вокруг него, расспрашивая, пока было время, а он все ел горячие, в масле блины.
Когда все ушли, он умылся, но спать не лег. День выходил хмурый, ветреный, рваные тучки носились-носились над серыми улицами, и вот в просвет брызнуло солнце и заиграло в мутных стеклах, осветило кусты с набухшими почками и пыльные, с еле приметной зеленью клумбы.
Стоя в автобусе, Андрей открыл стекло, глядел на старые желтые дома на Советской, на редких в рабочий день прохожих. Выйдя, шел переулками, распахнувшись теплому ветру, глядел все на старые деревянные бараки, на пустые просвечивающие сады...
Дом стоял среди таких же одноэтажных домов, за домом — огород, за огородом — обрыв к Самаре, уже открывшейся, с черной полной водой, из которой на той стороне торчали затопленные осины, а дальше лежала бурая сохнувшая степь. По реке шло сало, ветер здесь на обрыве был особенно свеж и чист.
Мать ее — он не помнил, как ее зовут, — пришла недавно со смены, еще не ложилась. Она узнала его или сделала вид, что узнала, очень обрадовалась, когда он спросил про Таню, провела в ее комнату, села напротив, утирая выступившие тотчас слезы.
— А как же, пишет, — отвечала она и, встав, принесла письма. — Все нормально, пишет, работает швеей, рукавицы шьет, я, значит, тку, а она шьет, пишет, женщины попались хорошие, жить можно, даже кино показывают... — она снова утерла глаза. Видно было, что она уже привыкла к тому, что слезы текут сами собой. — Пишет, чтобы не волновалась я, а как не волноваться, хожу вот и плачу целыми днями, — она засмеялась. — Видно, у нас счастья не было и у вас не будет.
Андрей, успевший оглядеть прибранную комнату, учебники на аккуратных полках, цветы на окне, платья в приоткрытом шкафу, с волнением взял у нее письмо.
Это был простой тетрадный листок, на котором среди прямых, детским почерком написанных строчек аккуратно и неправильно той же шариковой ручкой нарисованы были роза и улыбающееся лицо.
— Из школьной тетради лист, — сказал он тихо.
— Наверное, там дают такие... — отозвалась она. — Ну а ты где?
— Я? Я так... учусь в одном институте... в Москве...
— Правильно, сынок, учись. А если, дай бог, встретится хорошая девушка, женись и оставайся там. Может, повезет тебе...
— А Тимонин? — Андрей вернул письмо. — Коля. Он заходит к вам?
— Заходил раз, после суда, пьяный... Она последнее время дома жила. Иногда у него оставалась, но больше дома. Я ему говорю, что же вы так-то живете. Женились бы, как люди... Вот оно и вышло все.
— Скажите, может быть, вам деньги нужны?
— Да на что они теперь? Посылку только через год можно послать, да и то одну. И навестить через год, один раз только... Господи, и за что так-то, девочка ведь еще совсем. И никаких таких особых тряпок у нее не нашли, и денег, ничего. Уже, правда, лучше бы ограбила или убила, чем так. Глядишь, минутку пожила бы... — закончила она с неожиданной вдруг ненавистью.
После обеда он купил в ресторане водки, держа бутылки в карманах куртки, нашел в политехническом институте Марата. Они выпили за встречу в одном из пустых дворов, за гаражами, закусили.
— Марат, мне ствол нужен...
— Когда? — Марат, невысокого роста худощавый татарин, курил, трогал черный ус, глядел в землю.
— Сейчас...
— Ну пойдем поищем.
Они прошли переулками, зашли в какой-то двор, мимо них шмыгнула за сарай кошка, с поленницы за ними следил худой серый петух.
На крыльце старого с облупившейся известью на стенах дома в свитере и рваном трико сидел лохматый парень, курил, сплевывая под ноги. Марат подошел, поздоровался с ним, спросил про какую-то Лариску. Андрей отошел, оглядывая сырой замусоренный двор, сел на замшелую дубовую колоду.
Марат, присев на корточки, говорил с парнем о том, о сем, потом встал:
— А где сейчас Леха живет?
— Да бог его знает, я уж месяца три его не видел. А это кто?
— Да это Андрей, с новостроек, он в двадцатой учился...
— А-а. Он, по-моему, где-то на Ренде. Ты у ребят спроси...
Они пошли дальше, Марат впереди, Андрей чуть сзади, придерживая бутылки в карманах.
— Ты-то как там, в Москве?
— Да ничего, учусь... Ничего. Сам-то чего?
— Да ничего... Сын вот болеет... Ну как у всех.
Они долго ходили по городу, садились, ехали куда-то в микрорайоны, поднимались в новые дома, Марат снова подолгу расспрашивал о разном, в одной квартире они сели, выпили с хозяином, крепким приземистым мужиком в майке, в другой дверь им открыл высокий костлявый парень.
— Чего надо? Не знаю никого, — ответил он Марату хмуро, даже не поглядев на Андрея.
— Да это Андрей с новостроек, мой друг. Дарась его еще знал.
Парень нагнулся, между ног его выглянул малыш в застиранной рубахе, парень вытер ему сопли:
— У Олега он, в Шанхае, знаешь, из второго таксопарка... А может, и не у него. Не знаю...
Уже темнело, они вошли в Шанхай, большую яму с путаными переулками и множеством больших и малых домов, налезающих друг на друга, с беспорядочными заборами из камня, жести и старых ржавых радиаторов.
— А ну стой, кто