Дюба-дюба - Пётр Николаевич Луцик

Он огляделся, погасил ночник, проверил карманы. Затем медленно, не обернувшись даже, вышел в коридор, снял цепочку, открыл дверь, не закрыв ее, пошел вниз.

Он прошел дворами, в которых было уже светло и громко пели птицы. Одинокая машина повернула в какой-то улице. Андрей махнул ей. Водитель, разглядев его лицо, круто вильнул, прибавил скорости. Только тогда Андрей вспомнил о маске, содрал ее, вдохнув широко воздуха. Лицо его было синим и смятым. Он швырнул маску в мусорный бак, огляделся, все еще не понимая ничего, и все трогал, тер онемевшее, без крови, лицо...

X

Такси высадило его где-то на задворках, там, где Яуза текла под железной дорогой. Пошатываясь, придерживая бутылку, торчавшую из кармана, он пошел через свалку к реке, разделся быстро, бросив на землю деньги и оружие, залез сразу, голый, в бурую воду, окунулся с головой...

Сидел, выпив уже, курил, дрожа немного, покачивая головой, глядел на разлившуюся реку.

В тот же день они пили. С утра Андрей поднял Мишу, поднял всех, кого нашел. И пошло... В «Космосе» в шведском столе пили сначала шампанское, потом водку, снова вино, снова водку, вставали, садились, говорили тосты, пели что-то и сажали к себе всех, кто попадался.

Из всего, и то смутно, было лишь, как Андрей сидел в маленькой комнатке у барменши и говорил ей, что вернулся с приисков и привез золота на шестьдесят тысяч в подошвах, показывал ей все свои ботинки; какие-то американские баскетболистки, с которыми Миша все собирался бороться на руках, сдвигая посуду, японские стюардессы, которых они звали в институт, говоря, что все будет, но они не понимали ни русского, ни английского, но сразу встали и пошли, когда Миша сказал им по-японски.

— Куросава... Ну! Куросава...

Куда-то они делись потом, и слава богу, потому что они все-таки пришли в институт, и там Андрей поймал на лестнице декана и обнял его, сказал, стуча в грудь:

— Хороший ты мужик, но грустный какой-то...

Миша в это время зачем-то собрал около ста студенческих билетов, сложив их все у кабинета ректора на пол. Потом Андрей снова поймал на лестнице декана и снова обнял его:

— Хороший ты мужик, но грустный какой-то.

Они грузили в кузов ящики с вином, ехали, пили, потом выгружали, роняя бутылки, а водитель, держа в руках деньги, ныл все:

— Ох, посадят меня, ребята, ох, посадят...

Оказалось, что Андрей спал какое-то время у художниц, и Миша спал неизвестно где, они снова пили, звонили кому-то и очень долго ехали в Дом кино.

Там вообще все смешалось. Джаник, вставший на стул, чтобы выпить за Вертинскую; Грузин, игравший на пианино; огромный бородатый человек, хлопавший Андрея по плечу; Миша, хлопавший по шее какого-то известного режиссера и повторявший:

— Хороший ты мужик, только грустный какой-то.

Глаза Наташи, ее тонкий голос, снова Миша, убеждавший официантку ехать куда-то, где все будет, какие-то девицы, которых просил привести Грузин, Смоктуновский, который просил увести девиц.

Снова Миша, на этот раз ходивший по улице вокруг членов Союза кинематографистов с шампуром и время от времени встававший в стойку и оравший:

— Гвардейцы кардинала, ко мне!

Засыпал, заморосил редкий дождь, стало темно и сыро, Наташа все просила, бедная:

— Ну тише, я прошу вас. Андрей, тебе плохо? Тошнит?

— Меня? Тошнит? — заорал он и зарычал, остановившись. — Р-р-а-а-а! Меня тошнит! — подошел к какой-то машине, оперся на лобовое стекло. — Р-р-а-а-а!

Водитель выскочил, испуганный.

— Ничего, ничего, — успокоил его Андрей. — Извините, просто я б-блюю. Я з-за-икаюсь и-иногда и и-иногда б-блюю, — он сел на тротуар, поймал за штанину прохожего, подтянул его ногу, стащил с ноги ботинок.

— Р-р-а-а-а! Ничего, ничего. Это я б-блюю. У м-меня друг есть Б-батыр, м-мы с ним в-вместе з-заикаемся и б-блюем. Р-р-а-а-а, — он сделал вид, что блюет в ботинок.

— С ума сошел! — Мужчина, солидный, в шляпе, с дипломатом, скакал на одной ноге. — Отдай туфель! Хулиган!

Наташа пыталась поднять его, Миша тыкал шампуром в кусты, а сзади с песнями шли Грузин и еще кто-то. Кто-то, человек лет пятидесяти, нес ящик с вином и пытался кричать что-то по-грузински.

— Вот, — Грузин показал ему на Андрея, сидевшего на асфальте. — Вот, тоже сценарист. Андро, это сценарист!

Андрей встал и обнял его.

— Я прошу вас тише! Вас же заберут! Вон милиционер...

Андрей тотчас подошел к милиционеру, отдал ему честь.

— Ну? — сказал тот хмуро.

— Проверьте у м-меня документы, — потребовал Андрей. — Н-нуждаюсь в проверке д-документов. И-имею п-подозрение, что я ш-шпион!

— Ну пойдем, — тот так же хмуро взял его за руку. — Шпион.

— Я прошу вас, не надо! — подбежала Наташа. — Я его отвезу!

— И-имейте в виду, с-сдаюсь добровольно...

Подошли Грузин и сценарист с ящиком, Грузин тут же обнял милиционера, стал целовать его, не выпуская, тот еле вырвался.

— Порядок нарушаете! — он с угрозой потянулся к рации. — Пьяные!

— Да, я пьян! — крикнул радостно Андрей и сам обнял его, целуя. — Родной ты наш.

Милиционер вывернул ему руку. Но тут вышел из кустов Миша с шампуром, встал в стойку, заорал:

— Гвардейцы кардинала, ко мне!

Милиционер, извернувшись, кинулся на шампур, как петух, но едва не упал, споткнувшись об Андрея, упавшего ему в ноги с воплем:

— Ваше благородие! Не прикажи казнить, прикажи миловать! — И он долго еще гнался за ним, удивительно быстро двигаясь на коленях.

Потом он оказался где-то за городом, все шел за какой-то женщиной, требуя от нее воли, и обещал усыновить ее пятнадцатилетнего сына.

Под утро вернулся домой Миша, заглянул в ванную. Андрей сидел по-турецки в маленькой сидячей ванне в полном тумане, из крана на него лился кипяток. Он сидел совсем голый, красный и все тер и тер лицо...

— Ну как ты, жив? — спросил Миша.

— Сейчас иду... Иду...

Больше он не пил. На следующий день он оставил Мише заявление с просьбой отпустить его домой, собрал вещи. Они обнялись.

— Я тебе забыл сказать, — Миша помялся. — С нами договор заключили. Сценарий наш взяли. А у меня идея появилась. Гениальная... Ты скоро вернешься-то?

— Скоро... Ты вот что... хотя ладно... Ладно...