Возвращение Тонкого Белого Герцога - Нил Гейман

От автора

Название этого рассказа — цитата из песни Дэвида Боуи, а задумал я его несколько лет назад, когда один модный журнал предложил замечательному японскому художнику Ёситаке Амано сделать несколько зарисовок Боуи и его жены, Иман. Мистер Амано, в свою очередь, попросил меня написать сопроводительный рассказ к его иллюстрациям. Я написал половину, предполагая, что вторая часть будет опубликована в следующем номере журнала. Но журнал потерял к этому проекту интерес еще до публикации первой части, и рассказ остался недописанным. Работая над этой антологией, я вспомнил о нем и подумал: это будет неплохое приключение — дописать историю и выяснить, что же там должно было случиться и к чему все это привело. Возможно, я когда-то и знал, что случится в финале (то есть когда-то я наверняка знал, как же иначе?), но все равно мне казалось, будто я читаю написанную часть впервые — и делаю шаг в туман, чтобы узнать, что там, за туманом.

* * *

ОН ВЛАСТВОВАЛ НАДО ВСЕМ, что был в силах охватить взгляд, — даже сейчас, когда, стоя в ночи на балконе дворца и слушая доклады царедворцев, он поднял взор в небеса, на горькие, мерцающие островки и извивы звезд. Да, он правил мирами. Герцог издавна старался править хорошо и мудро, быть добрым монархом, но власть — тяжкое бремя, а мудрость приносит страдания. Он обнаружил, что, властвуя над чем-то, невозможно творить одно только добро, ибо нельзя созидать, не разрушая. Увы, даже он не мог волноваться о каждой жизни, каждой мечте, каждом народе каждого мира.

И раз за разом, мгновение за мгновением, одна крошечная смерть за другой — волноваться он перестал.

Нет, он не умер — только низшие существа умирают, а превыше его не было никого.

Шло время. В один прекрасный день в глубочайшем подземелье твердыни некий человек с залитым кровью лицом вперил в Герцога взгляд и сказал, что тот превратился в монстра. В следующий миг от человека не осталось ничего — если не считать краткого примечания в учебнике по истории.

Несколько дней Герцог думал об этом происшествии и думал много — и в конце концов кивнул головой.

— Предатель был прав, — молвил он. — Я превратился в монстра, в чудовище. Интересно, ставил ли кто-то себе до сих пор такую задачу?

Когда-то, давным-давно, ему случалось любить, но это было на самой заре герцогства. Теперь же, в сумерках мира, когда наслаждения предлагали себя без оглядки (но то, что не стоит усилий, мы не умеем ценить), а нужды разбираться с престолонаследием не было никакой (ибо самая мысль о том, что герцогство однажды унаследует кто-то еще, граничила с богохульством), все возлюбленные остались в далеком прошлом, а с ними и все подвиги. Мир больше не бросал Герцогу вызов, и он чувствовал, что спит, крепко спит, пусть даже глаза его смотрят вдаль, а уста произносят слова, — и ничто не способно его пробудить.

Следующий день после того, когда Герцог решил, что он чудовище, назывался Днем Странных Цветов. В этот праздник полагалось носить всякие диковинные цветы, привезенные со всех планов и изо всех миров. Сегодня все во дворце — а он занимал целый континент! — веселились, отринув печали и заботы, ибо так велела традиция. Но Герцог не был счастлив.

— Как нам сделать вас счастливым? — спросил жук-секретарь у него на плече, готовый донести любые прихоти и причуды своего господина до сотни сотен миров. — Скажите только слово, ваша милость, и целые империи вознесутся и падут ради вашей улыбки. В небесах вспыхнут сверхновые ради вашего увеселения.

— Возможно, мне не хватает сердца, — пробормотал в ответ Герцог.

— Сотня сотен сердец будет немедленно вырвана, вырезана, вынута, ампутирована или иным образом изъята из грудных клеток десяти тысяч самых совершенных представителей человеческого рода, — сообщил жук-секретарь. — Что вы прикажете с ними сделать? Кого мне позвать — поваров, таксидермистов, хирургов или скульпторов?

— Мне нужно о чем-то заботиться, — объяснил Герцог, — о чем-то волноваться. Я хочу снова ценить жизнь. Хочу пробудиться.

Жук заскрипел и зачирикал у него на плече. Мудрость десяти тысяч миров была открыта ему, но когда господин изволит пребывать в таком настроении, что тут посоветуешь? Вот он ничего и не сказал. Зато он поделился затруднением со своими предшественниками, с прежними жуками-секретарями, писцами и скарабеями, спящими ныне в драгоценных шкатулках в сотне сотен миров, и скарабеи озабоченно засовещались между собой. К счастью, в великой беспредельности времени даже такое уже случалось раньше, а значит, был и способ справиться с проблемой.

Давно забытый протокол родом из самого утра вселенной был запущен в действие.

Герцог как раз отправлял последний обряд Дня Странных Цветов — без малейшего выражения на тонком белом лице; человек, видящий мир как он есть и не ставящий увиденное ни во что, — когда крошечное крылатое создание выпорхнуло вдруг из цветка, где пряталось до сих пор.

— Ваша милость, — прошептало оно, — моя госпожа нуждается в вас. Умоляю! Вы — наша единственная надежда!

— Твоя госпожа?

— Это существо из Запределья, — прострекотал жук у него на плече. — Из тех мест, где не признают герцогского владычества; из краев, простирающихся между жизнью и смертью, между бытием и небытием. Должно быть, она пряталась в привезенной из-за границ орхидее. Эти слова — ловушка или западня. Я немедленно уничтожу ее!

— Нет, — приказал Герцог. — Оставь-ка ее в покое.

И он сделал нечто невиданное, чего не случалось долгие годы — погладил жука по спинке своим тонким белым пальцем. Зеленые глаза насекомого потемнели, стрекот затих, и жук погрузился в молчание.

Герцог взял крошечное создание в ладони и двинулся к себе в покои, а она рассказывала ему о своей благородной и мудрой госпоже-Королеве и о великанах — каждый краше другого, огромней, опасней и чудовищнее! — державших ее у себя в плену.

Она говорила, а Герцог вспоминал, как когда-то давным-давно некий парень со звезд явился в мир искать счастья и судьбы (ибо в те далекие дни и сча́стья, и су́дьбы кругом так и кишели — бери — не хочу!). И память открыла ему, что юность совсем не так далеко, как казалось.

Жук-секретарь безмолвно сидел у него на плече.

— Почему она послала тебя ко мне? — спросил он было малютку.

Однако задачу свою она уже выполнила, говорить больше не стала и в мгновение ока исчезла —