Возвращение Тонкого Белого Герцога - Нил Гейман

Достигнув своих покоев, Герцог поместил дезактивированного жука в шкатулочку возле ложа. Затем он приказал слугам подать ему длинный черный футляр и ушел в кабинет. Он открыл его сам и одним касанием пробудил к жизни главного своего советника. Тот встряхнулся и заполз ему на плечи, обвившись вкруг них в обличье аспида, и воткнул змеиный свой хвост в невральную розетку у основания герцогской шеи.

Герцог поведал змею о том, что намеревался сделать.

— Это не очень-то мудро, — потратив всего пару мгновений на изучение прецедентов, сообщил главный советник (пользовавшийся разумом и воспоминаниями всех предыдущих советников).

— Я приключений ищу, а не мудрости, — возразил ему Герцог.

Призрак улыбки расцветил уголки его губ — первой улыбки на памяти слуг, а память у них была долгая.

— Ну, если вас не переубедить, советую взять боевого коня, — сказал на это советник.

И это был добрый совет. Отключив змея, Герцог послал за ключом от конюшни. Тысячи лет не играли на этом ключе — струны его заржавели.

Некогда в конюшне обитало шесть боевых скакунов — по одному для каждого Лорда и Леди Вечера. Они были прекрасны, изумительны, неостановимы, и когда Герцогу, невзирая на все сожаления, пришлось в свое время пресечь деятельность Владык Вечера, он отказался уничтожить этих роскошных коней и взамен поместил их туда, где они не представляли опасности для вселенной.

Итак, Герцог взял ключ и сыграл отверзающее арпеджио. Врата отворились, и чернильно-, гагатово-, угольно-черный красавец вышел наружу с грацией кошки. Он поднял голову и воззрился на мир горделивыми очами.

— Куда мы едем? — спросил боевой конь. — С кем мы будем сражаться?

— Едем мы в Запределье, — отвечал Герцог, — а что до того, с кем мы будем сражаться… будущее откроет нам и это.

— Я отвезу тебя куда пожелаешь, — заверил его дивный скакун. — И убью всякого, кто попытается причинить тебе зло.

Герцог сел ему на спину — и холодный металл был податлив меж бедер его, будто живая плоть, — и послал коня в галоп.

Один прыжок — и они уже мчатся сквозь вспененные струи Подпространства. Вместе кувыркались они через царящее между мирами безумие. Герцог хохотал — благо некому было слушать — и вскачь летел по Подмирью, навеки застыв в Подвременье (неисчислимом мгновениями человеческих жизней).

— Все это слишком похоже на ловушку, — поделился конь, пока место-ниже-галактик испарялось вокруг.

— Да, — отозвался Герцог. — Уверен, что это так.

— Я слыхал об этой Королеве, — продолжал жеребец, — или о ком-то вроде нее. Она обитает между жизнью и смертью и манит героев и воинов, мечтателей и поэтов навстречу судьбе.

— Так и есть, — отвечал Герцог.

— А по возвращении в реальное пространство я ожидаю западни, — предостерег его конь.

— Звучит более чем вероятно, — согласился Герцог.

Однако они уже достигли цели и вынырнули из Подпространства обратно в бытие.

Стражи дворца были прекрасны и свирепы — в точности как посланница и предупреждала. Они ждали его.

— Что ты творишь? — воззвали они, когда гость приблизился на расстояние атаки. — Известно ли тебе, что чужих здесь не жалуют? Останься с нами! Дай нам любить тебя! Мы пожрем тебя нашей любовью!

— Я пришел спасти вашу Королеву, — заявил Герцог.

— Спасти Королеву? — они рассмеялись. — Да она и взглянуть на тебя не успеет, как голова твоя окажется на тарелке! За долгие годы многие приходили сюда спасать ее, и головы их ныне расставлены по всему дворцу на золотых блюдах. Твоя будет самой свежей из них!

Там были мужчины, обликом подобные падшим ангелам, и женщины, походившие на восставших демонов. Там были создания столь прекрасные, что воплотили бы собой венец всех желаний Герцога — будь они людьми. И они приблизились к нему и прижались теснее, кожа к панцирю и плоть к доспеху, и ощутили они его хлад, а он — их пыл.

— Останься с нами, дай нам любить тебя, — шептали они и тянулись к нему острыми когтями и раскрывали жадные пасти.

— Не думаю, что ваша любовь будет достаточно хороша для меня, — отрезал Герцог.

Одна из дам, светлая волосом и с лучезарно синими глазами, напомнила ему кого-то… давным-давно забытого — возлюбленную, покинувшую его жизнь в незапамятные времена. Он отыскал у себя в памяти имя и уже был готов назвать его вслух — вдруг она отзовется? — но черный жеребец взмахнул когтистой лапой, и лазурные очи сомкнулись навек.

О, как быстро скакал этот конь — стремительный, будто барс! — и каждый из стражей по очереди пал, содрогаясь, на землю и стал недвижим.

Герцог стоял перед дворцом Королевы. Он соскользнул с коня на влажную землю.

— Туда я пойду один, — молвил он. — Жди, и когда-нибудь я вернусь.

— В это я совсем не верю, — заметил конь. — Но стану ждать здесь, пока не кончится само время, если так будет нужно. Я все равно боюсь за тебя.

Герцог коснулся губами черной стали конской головы, попрощался и двинулся спасать Королеву. Он вспомнил чудовище, правящее мирами и неспособное умереть, и улыбнулся — он больше им не был. В первый раз со времен ранней юности ему было что терять, и эта мысль возвратила ему молодость. Он шел через залы пустого дворца, и сердце колотилось у него в груди — и Герцог смеялся.

Она ждала его там, где умирают цветы. Она была всем, что умело нарисовать его воображение. Ее платье было простое и белое, скулы — высокие и темные, а волосы — длинные, бесконечно ночного оттенка вороньего крыла.

— Я пришел спасти тебя, — сказал он ей.

— Ты пришел спасти себя, — поправила она.

Голос ее был почти шепот, почти ветерок, сотрясавший мертвые соцветья.

Он склонил голову, хотя она ростом равнялась ему.

— Три вопроса, — прошелестела она. — Ответь на них правильно, и все, чего ты желаешь, станет твоим. Но одно лишь неверное слово, и твоя голова навек упокоится на золотом блюде.

Ее кожа была коричневой, цвета мертвых розовых лепестков, а глаза — как темный янтарь.

— Задавай свои вопросы, — сказал он с уверенностью, которой совсем не чувствовал.

Кончик королевского пальца пробежал у него по щеке. Герцог и вспомнить не мог, когда в последний раз его касались без разрешения.

— Что больше вселенной? — спросила она.

— Подпространство и Подвременье, — быстро ответил Герцог. — Ибо оба они вмещают вселенную, а кроме того, и все, что ею не является. Но я думаю, ты хочешь ответа менее точного, зато более поэтичного. Изволь — это разум, ибо он может объять всю вселенную и вдобавок нарисовать себе вещи,