Чако. Своя чужая война - Михаил Юрьевич Федоров

Он направил в небо свой маузер и закричал:

— Из всех стволов по авиации — огонь!

Но солдаты и без того, кто стоя, кто с колена, кто лёжа на спине, палили по самолётам, не причиняя им, впрочем, никакого вреда. Боливийские лётчики опустились настолько низко, насколько позволяли технические возможности их боевых машин. Но за третий заход бомбы почему-то не бросили и развернулись на четвёртый. Алёша краем глаза видел, что расчёты неповреждённых миномётов бросились к своим орудиям и, развернув их в направлении приближающихся самолётов, стали кидать в стволы мину за миной. "Что они делают! — мелькнуло в голове. — Только мины зря потратят, а ведь потом наземная атака будет!"

Миномётчики швыряли и швыряли в ствол мины. Грязные, с пятнами пота, пыли и крови на выгоревшей форме, они походили на чертей. Лётчики, недосягаемые для их огня, казались ангелами возмездия, которые пришли, чтобы погубить всех, кто встанет у них на пути. Но миномётчики в азарте боя всё кидали и кидали мины в ствол в безумной надежде, которую и сами не решились бы озвучить. И чудо свершилось!

Одна из мин уж на излёте восходящей ветви траектории попала точно в середину фюзеляжа одного из "Виккерсов". В небесах раздался взрыв, тут же повторенный сдетонировавшими бомбами, которые лётчик не успел сбросить. Самолёт буквально разорвало на части. Во все стороны полетели куски металлической обшивки, деревянные части внутренней отделки, мелкое крошево стекла. Тела пилота в облаке обломков грозной прежде воздушной машины видно не было: всё окутал плотный сизый дым. На земле раздались вопли восторга: казавшийся неуязвимым самолёт уничтожен! Пилот второго "Виккерса", не желая повторить судьбу товарища, взмыл вверх и, оттуда, с недосягаемой безопасной высоты, отбомбившись быстро и неточно, улетел восвояси.

Ближе к полудню противник снова пошёл в атаку, но действовал как-то вяло, без задора. Солдаты явно уже поняли, что новые приступы лишь добавят смертей, но одолеть упрямых парагвайцев всё равно не удастся. Гусятников в бинокль ясно видел, что многие бойцы просто лежат за укрытиями, изредка постреливая "в небо", и что-то кричат, имитируя наступательный порыв.

— Выдохлись, — бормотал про себя Гусятников, с про-пшых своих сражений хорошо знающий все стадии морального настроя атакующих, — ещё немного, и в офицеров начнут стрелять.

После того, как полуденная атака захлебнулась и солдаты отошли на безопасное расстояние, настало затишье. Гусятников даже забеспокоился: до сих пор боливийцы действовали прямолинейно, нанося удар в лоб всеми силами, и нынешняя пауза была нехарактерна для их обычной тактики. "Задумали что-то? — размышлял Гусятников. — Как бы не учудили чего".

В разведку вновь пошёл Алёша и ещё два самых грамотных и инициативных сержанта со своими отделениями. Они излазили местность в радиусе трёх километров от позиций батальона, но нашли только несколько десятков убитых вражеских солдат и одного раненого с перебитой осколком мины голенью, не замеченного своими товарищами при отступлении. Его рану обработали и перевязали. Вдоволь напившись и жуя консервированную говядину, он с благодарностью глядел на недавних врагов:

— Все очень боятся. Никто не думал, что вы будете так стойко держаться. Мы хотели выбить вас с позиций в первый же день. Должны были выбить. Я сам слышал, как офицер разговаривал по радиостанции. Там сказали — если на второй день ничего не получится, то надо отходить, потому что уже поздно. Вот все и ушли, а меня забыли, потому что я потерял сознание и не мог даже кричать.

Батальон остался на позициях до следующего утра. Ночью все проснулись от далёкой канонады: это артиллерия парагвайцев обстреливала попавшие в окружение четвёртую и седьмую боливийские дивизии. Прибывшая на помощь обороняющимся авиация, плохо понимая, что происходит внизу, по ошибке разбомбила свою же часть. Лишь полк под командованием Германа Буша[55], сына немецкого эмигранта, сумел пробиться из окружения, понеся огромные потери.

Утром в расположение батальона прискакал посыльный от Эстигаррибии: оборонять дорогу между Сааведрой и Алиуатой больше не имело смысла. Противник окружён и вот-вот сдастся — это вопрос одного-двух дней.

За полтора суток боёв в батальоне Гусятникова погибли тридцать два бойца, в том числе один офицер — командир Алёшиной роты. Ещё шестьдесят один были ранены, в основном — легко. Израсходовано семьдесят процентов боезапаса, и незначительно повреждён один миномёт.

Сколько человек потеряли боливийцы, выяснить не удалось — большинство убитых и почти всех раненых отступающие увезли. Пленный делал круглые глаза и твердил, что потери очень большие. По его словам выходило, что убитых не меньше двухсот человек, а раненых — и того больше. Для сражения на таком важном направлении, где противник предпринимал огромные усилия, чтобы выбить батальон с позиций, это был очень неплохое соотношение. Пушки, как и ожидал Алёша, из-за потери тягловой силы они бросили.

Батальон, выстроившись повзводно, направился в сторону расположения своих войск. Алёшино отделение Роберто, взявший на себя командование ротой, по приказу Гусятникова назначил в авангард — передовой отряд походного охранения.

Развернувшись в цепь, солдаты шли на расстоянии прямой видимости от батальона. После боя, как это часто бывает, солдатам естественные звуки природы казались тише, чем они были на самом деле. Сознание, привыкшее к постоянному грохоту, к выстрелам, воплям раненых, разрывам мин и снарядов, медленно восстанавливало обычное восприятие окружающей действительности.

К Алёше подошёл один из солдат и указал рукой в сторону:

— Там пищит кто-то.

Алёша повернулся, куда тот указывал, и напряг слух. Действительно, оттуда доносился какой-то странный звук, идентифицировать который он пока не мог.

— Стон? — спросил он солдата. — Может, ещё раненый?

Тот решительно замотал головой:

— Нет. На человека не похоже.

Алёша обернулся назад и поднял над головой маузер, удерживая его в двух руках — таким был условный знак для остановки и усиления внимания. Затем передёрнул затвор и, пригнувшись, направился в сторону, откуда раздавались непонятные звуки. Обернувшись, махнул рукой солдату. Тот, тоже дослав патрон в патронник, пошёл следом, держась чуть в стороне.

Звук стал ближе и громче. Теперь уже было понятно, что это не стон раненого. Такой звук может издавать только зверь. Только вот какой? Алёша услышал позади сдавленный хрип и обернулся: следовавший за ним солдат, исказив почти до неузнаваемости лицо, делал круглые глаза и, растопырив согнутые пальцы, имитировал удар по воздуху. Да ведь это…

Он стоял перед кустом мимозы, густо покрытым фиолетовыми шаровидными цветами.