Чако. Своя чужая война - Михаил Юрьевич Федоров

Алёша глубоко вздохнул и шагнул за куст. Первое, что он увидел — огромный рой мух. Они кружились и гудели, переливаясь в лучах солнца медным, зелёным и коричневым блеском. Всех размеров — от маленьких мушек, не больше булавочной головки, до огромных монстров, не уступающих тем тараканам, что встретили русских колонистов в "Надежде".

Второе, что ему бросилось в глаза — чёрные округлые пятна на светлом жёлто-оранжевом фоне. И красное. Перед ним, оскалив крупные клыки, лежал мёртвый ягуар. Неподвижный котёнок, уткнувшийся в его развороченный взрывом бок, казался чем-то ненастоящим — словно детская игрушка, невесть как оказавшаяся здесь, в Чако, да ещё в такое время!

Алёша присел возле ягуара и приподнял котёнка: его голова и лапы свободно болтались, как у мягкой игрушки, из которой вытащили проволочный каркас. Без сомнения, он тоже мёртв. Но кто же тогда пищал?

Солдат шагнул из-за спины и указал в сторону: там в густой траве явно кто-то двигался, удаляясь от них. Алёша в три шага догнал беглеца, схватил его и поднял: это был котёнок ягуара, весом, как он определил, килограмма четыре. Или пять.

— Осторожно! — сказал солдат. — В этом возрасте они уже едят мясо.

Котёнок громко шипел, пытаясь укусить Алёшу или хотя бы впиться когтями в его руку, но тщетно. Ещё по-детски неуклюжий, он не мог верно рассчитать движения, и все его попытки заканчивались безрезультатно. Послышались шаги: это подошёл Роберто, а с ним ещё пять солдат. Внимательно посмотрев на убитую самку ягуара, он нагнулся и вытащил из раны кусок смятого железа:

— Мина. Наша работа.

— Почему же они не ушли, когда начался бой? — спросил Алёша.

— Не знаю. Может, мать уже была ранена, а котята — куда же без неё? Сейчас уже неважно.

Роберто принял котёнка у Алёши. Тот продолжал отбиваться, но уже более вяло. Его активность, вызванная появлением людей, быстро сходила на нет. И он явно был голоден. Роберто понял это сразу.

— Эй, — сказал он, — кто-нибудь, откройте консерву!

Один из вновь прибывших солдат спешно достал из ранца жестяную банку и открыл её штыком от маузера. Роберто одной рукой взял банку и вывалил содержимое на траву, затем посадил рядом котёнка. Тот, оказавшись на свободе, сделал движение, словно хотел убежать, но аппетитный запах тушёной говядины остановил его. Оглядевшись в нерешительности, поднял взгляд вверх, словно стараясь запомнить человека, который дал ему так вкусно пахнущее мясо, издал звук, представляющий собой нечто среднее между урчанием и тихим рыком, и принялся за еду.

— Оголодал, бедолага, — сказал Алёша, — вон как уплетает!

— С собой возьмём, — произнёс Роберто.

— Привыкнет — людей бояться не будет, — сказал солдат, первым услышавший писк маленького ягуара. — Любой подходи, убивай.

— А если не возьмём — умрёт сразу, — возразил Роберто. — Или от голода, или кто-нибудь его да съест.

Котёнок на удивление быстро разделался с банкой тушёнки и теперь, облизываясь, снова смотрел вверх, словно говоря: вы меня накормили, теперь давайте напоите. Роберто достал флягу и отвинтил крышку:

— Алёша, лей сюда.

Сложив соединённые ладони чашечкой, он подставил их под струю воды. Потом опустился на колено, поднеся питьё маленькому ягуару, и тот принялся жадно лакать. Когда вода закончилась, Алёша налил ещё, и лишь после этого животное утолило жажду. Благосклонно то ли рыкнув, то ли мяукнув, котёнок развалился на траве с явным намерением заснуть.

— Э, нет, брат, — сказал Роберто, поднимая его с земли, — мы уходим, а, кроме нас, никто тебя кормить не будет. Давай-ка, Дон Педро, собирайся.

Ягуарёнок не возражал и лишь лизнул командира взвода в ладонь, выразив тем своё согласие. Роберто усадил его в ранец, стараясь, чтобы сохранялся нормальный доступ воздуха, и всю дорогу нёс его за спиной. Котёнок же после перенесённого голода и волнения большей частью спал, не доставляя никакого неудобства. Так у них появился общий любимец, молодой ягуар, которого с лёгкой руки Роберто все стали называть Дон Педро. Почему именно так — Роберто не объяснял. Говорил лишь, что больно уж у него мордочка важная, поэтому прозвище Дон Педро подходит лучше всего.

Чако — Консепсьон — Чако, декабрь 1933-го — февраль 1934 года

Поражение при Кампо-Виа стало для боливийцев трагедией. До середины декабря они ещё пытались сражаться, но вскоре бесполезность сопротивления стала для них очевидной. Потери на поле боя кратно превосходили парагвайские. В плен сдались двести пятьдесят офицеров, в том числе два полковника, восемь тысяч рядовых и сержантов. Трофеи победителей были колоссальны: два танка, двадцать четыре орудия, шестьдесят миномётов, тысяча пулемётов разных калибров, одиннадцать тысяч винтовок, восемьдесят грузовых машин и несколько миллионов патронов.

Неудачи на фронте вызвали в Боливии потрясения. В среде военных зрело недовольство некомпетентностью президента Даниэля Саламанки, и он, чувствуя шаткость своего положения, пожертвовал своим главным ставленником — Гансом Кундтом. Это было несложно сделать, поскольку тот являлся иностранцем и не имел прочных связей в боливийском политикуме. К тому же и формально, и по существу вина в неудачах лежала именно на нём. Череда военных поражений вкупе с потерей президентского благоволения сделали пребывание Ганса Кундта на посту главнокомандующего и неуместным, и опасным — в том числе для него самого. Раздражённые офицеры, в случае если президент не будет достаточно решительным, вполне могли самостоятельно сместить главнокомандующего, а с ним вместе, возможно, и Саламанку.

Ганс Кундт, понимая сложность ситуации, в которой он оказался, подал в отставку и уехал в Европу. Он умер спустя почти шесть лет — 30 августа 1939 года, за день до начала Второй мировой войны. Незадолго до смерти в интервью журналистам он заявил, что в Чако сильно недооценил русских советников и штабистов парагвайской армии.

После Кампо-Виа в строю у боливийцев оставалась всего одна боеспособная дивизия, и парагвайский президент Эусебио Айяла решил, что в таких условиях о сопротивлении врага не может быть и речи. Из дипломатических соображений он обратился к Боливии с предложением о перемирии на двадцать дней. В окружении Айялы считали, что таким образом, дав время на раздумье, они позволят проигравшей стороне сохранить лицо, но в Боливии решили иначе.

При заключении перемирия не оговаривалось, что эти три недели будут потрачены на юридическую и политическую