Чако. Своя чужая война - Михаил Юрьевич Федоров

— Хорошо, господин лейтенант.

— А теперь скажи, командир батальона сейчас здесь?

Сержант как-то странно посмотрел на него:

— Здесь, в штабе батальона.

— Хорошо. Продолжайте занятия.

Попрощавшись с ветеранами, Алёша уже взобрался на Эль-Фуэго, как сержант окликнул его:

— Господин лейтенант!

Алёша обернулся.

— Господин лейтенант! Мы всё замечаем. И ценим. Залечивайте рану, всё будет хорошо.

Кивнув — и в знак прощания, и давая понять, что расслышал последнюю реплику подчинённого, — Алёша отправился в штаб батальона. Что же имел сержант в виду, говоря, что они всё замечают и ценят? Они прошли вместе огонь и воду, причём в буквальном смысле. Если бы не его солдаты, он бы наверняка остался навечно там, на аргентинском берегу Пилькомайо, как бы ни были профессиональны тамошние хирурги. Месяцами находясь на фронте, невозможно всё время притворяться. Те, кто находится рядом, разглядят в тебе все человеческие качества, и если в ком-то есть гнильца, она рано или поздно станет видна. Скорее — рано, ведь они вместе прошли много сражений, в которых гибли их товарищи, да и они сами не раз рисковали жизнью. Нет, сержант имел в виду что-то другое.

И внезапно он понял: ну конечно же! Он, появившись в батальоне, в первую очередь отправился к своему взводу, хотя мог сначала навестить своего земляка, командира батальона Гусятникова! И вряд ли кто-то осудил бы его за это. Сержант по его последнему вопросу догадался, что командир взвода лишь теперь, после того, как повидался со своими солдатами, намерен встретиться с командиром батальона! Для Алёши такая последовательность была естественной, и он даже не задумывался, как она выглядит в глазах его подчинённых. Хотя, если поразмыслить, сержант прав: Алёша, не подозревая о том, своим поступком показал, насколько ему важны добрые отношения с теми, с кем предстоит воевать в одном строю.

Гусятников сидел перед штабной палаткой и курил "Житан". После Каньяда-Стронгест ему пришлось приложить немало усилий, чтобы восстановить батальон и наладить обучение только что призванных солдат. Сейчас все офицеры и сержанты знают свою задачу, и учебный процесс идёт полным ходом. Гусятников несколько раз в неделю проверял, насколько успешно его подчинённые овладевают солдатским мастерством, и каждый раз оставался доволен увиденным. Опытные ветераны усердно натаскивали новобранцев, доводя их действия до автоматизма. В бою не будет времени на обдумывание. Руки, ноги и тело каждого бойца должны сами помнить последовательность любых действий, выполняя их с минимальными затратами сил. А достигается это многократным повторением простых с виду приёмов.

Услышав за спиной цокот копыт, Гусятников обернулся. Увидев приближающегося верхом Алёшу, поднялся и помог ему сойти с коня.

— Здравствуй, лейтенант. Вижу, ты уже молодцом.

— Здравствуйте, Виктор Андреевич. Да, всё слава Богу. Думаю, скоро встану в строй. Врачи, правда, удивляются, как я с такой раной выжил. Но выжил ведь.

— Ты знаешь, Алёша, я не раз замечал — ещё на мировой, потом на Гражданской, — что человеческий организм — это такая зараза, что убить его экстремальными условиями существования не так уж просто. Был у меня во взводе вольнопёр, вольноопределяющийся — так скрыл ведь, что у него туберкулёз. Воевал вместе со всеми, только лекарства втихую глотал. А на фронте, сам понимаешь, — и недоспишь, и недоешь, и замёрзнешь, и промокнешь. Да ещё пули эти свистят, нервную систему расшатывают. Всё ничего, да ранили бойца, а хирург, что операцию делал, и обнаружил, что в лёгких у него — туберкулёзные рубцы, причём недавние. То есть в условиях фронта болезнь его не только не убила, а, напротив, он излечился. Врач тогда сказал, что в экстремальных условиях организм начинает вырабатывать некие вещества, включает скрытые ресурсы, и всё это вместе приводит к тому, что у человека появляется возможность противостоять болезням и неблагоприятным условиям, чего в обычной жизни никогда бы и не случилось. Так же и здесь. Но ты не торопись, рана-то серьёзная была. Мы всё равно не скоро на фронт. Так обещают.

— Хорошо, Виктор Андреевич. Да бог с ним, с ранением этим. Вы лучше расскажите, что на войне нового.

— Да что рассказать? Бои продолжаются. Тяжёлые. Боливийцы, рядовые солдаты, воевать научились, только нас и спасает, что у них в верхах постоянная грызня. Майоры и полковники хотят каждый сам добиться успеха, взаимодействие по-прежнему у них налажено плохо. Военные и жандармы друг друга недолюбливают. Военные считают, что в неудачном ходе войны виноват президент, который произвёл неверные назначения на высшие командные должности. Его ставленники держатся за места, а сам Саламанка опирается на жандармов и даже в действующей армии появляется только в сопровождении большого отряда охраны. Говорят, в среде военных зреет заговор, но точно ничего не известно. Такой вот змеиный клубок. Но нам это на руку.

— А что у нас? После Каньяда-Стронгест не начались пораженческие настроения?

— Нет, Алёша. Парагвайцы молодцы. На редкость упорные ребята, на наших казаков похожи. Новобранцы рвутся в бой. Думаю, до следующей зимы мы войну закончим. И слава богу, что у нас, в отличие от Боливии, политическая стабильность. Помнишь же… хотя откуда тебе… Знаешь ведь, что в России произошло, когда начались разброд и шатания. Отказались от победы, когда она — вот, только руку протяни.

— А в России что? У меня, правда, в уме только Таракановка и крутится, хоть и почти не помню её.

— Даже не знаю, Алёша. Судя по европейским газетам, там всё плохо. Правда, нет-нет да появится сообщение, что там по-разному. Страна живёт, новые заводы строит, каких в Российской империи не бывало.

— Вы-то её ещё помните, а для меня она почти чужая.

— Да, к сожалению. Через несколько лет ты станешь настоящим парагвайцем. — Гусятников лукаво взглянул на него. — Зазнобу-то себе ещё не нашёл, а?

— Нет, Виктор Андреевич. Мне иногда кажется, что я не предназначен для семейной жизни.

— Плохо, коли так, — сказал Гусятников. — Семья — естественное состояние человеческого бытия. Если б иначе было, вымерли бы мы давно. Как мамонты. Хотя в истории Отечества нашего бывали случаи, когда людей, не приемлющих семейной жизни, плодилось чрезмерно. Разбойники всякие, ушкуйники, первые казаки. Потом, конечно, такие индивидуумы вымирали. Как мамонты. Историю Пугачёва читал? Пера "нашего всего", Александра свет-Сергеевича[110]?

— Нет.

— Напрасно. Историю свою знать надо.

— А вы почему не женитесь?

Гусятников помрачнел:

— Пока в Европе жил, думал: вот-вот кто-то объявится, весточку от семьи принесёт. Или сами сбегут от большевиков. Но, видно, не судьба. Теперь вот — за много тысяч вёрст. И надежды не осталось. — Он помолчал. — А не женюсь я, потому как не