Лао-цзы. Дао Дэ Цзин. Новое прочтение классического древнего трактата - Кен Лю
[В любом переводе что-то неизбежно теряется, а что-то приобретается, поэтому я оставил такие понятия, как Дао и Дэ, в основном без перевода по всему тексту «Дао Дэ Цзин». Просто эти слова слишком важны и в то же время слишком просты, чтобы пытаться искусственно подогнать их под существующие понятия другого языка. Хотя в некоторых случаях можно перевести Дао как «путь», а Дэ – как «достоинство» (или «сила», если исходить из этимологии), но несоответствия в целом слишком велики. Поэтому предпочтительнее сохранить китайские слова и импортировать их в свой язык.]
Слова rén (仁) и yì (義) – одни из тех абстрактных деревьев в китайском семантическом лесу, которые не имеют точного соответствия во многих языках. Широко употребляемые Конфуцием (и Мэн-цзы, который развил его учение), эти слова – вместе и по отдельности – являются одними из самых важных в конфуцианстве. Переводимые в разных источниках как «доброжелательность и справедливость», «мораль и этика», «щедрость и праведность», «сострадательная любовь и оправданный долг» (существует также множество других вариантов), эти слова означают все из перечисленного и в то же время ничего.
В итоге я остановился на варианте «милосердие и справедливость» – главным образом потому, что я учился на юриста, и потому, что мне нравится монолог Порции из «Венецианского купца»: «Если б был без милости закон, никто б из нас не спасся. Мы в молитве о милости взываем»[2]. Мне хотелось бы думать, что Лао-цзы и Конфуций одобрили бы этот выбор. Небо и земля не даруют нам ни справедливости, ни милосердия, но мы не можем не жаждать и того и другого.
Слова Лао-цзы, если перевести их буквально (хотя, как я только что объяснил, это невозможно), будут означать что-то вроде «покончить с милосердием, отказаться от справедливости» – довольно поразительный отказ от основополагающих концепций конфуцианства.
Рукописи из Годяня вообще не содержат данного отрывка. Вместо этого в них говорится об отказе от мошенничества и лицемерия. Вот почему кое-кто утверждает, что поздние варианты текста содержат намеренные правки, сделанные более поздними переписчиками, либо радикальными даосами, чтобы усилить нападки на конфуцианство (чем славились Чжуан-цзы и его ученики), либо конфуцианцами, которые таким образом хотели выставить Лао-цзы в дурном свете.
Но я не думаю, что все это имеет большое значение, поскольку предпочитаю видеть зверя, а не оставленные им следы. В другом месте «Дао Дэ Цзин» Лао-цзы отмечает: «Когда Дао отброшено, его место занимают милосердие и справедливость». Я понимаю его высказывание «перестаньте говорить о милосердии и справедливости» как намек на то, что разговоры об этих понятиях и споры о том, что они означают и чего не означают, а также хитроумные способы переиначить слова, чтобы доказать что угодно, бессмысленны и контрпродуктивны. Абстракции – это манекены, которые можно облечь в любой наряд, какой только пожелаете. Важны не слова, а нечто одновременно меньшее и большее, чем слова. Речь идет как о конкретных актах доброты по отношению к ближним, так и о готовности подчиниться непрекращающемуся движению мехов между небом и землей; о том, чтобы получать удовольствие от созерцания кривого дерева или расколотой миски, а также оплакивать смерть солдат, сражающихся на стороне наших врагов; о милосердии, которое проявляется в стремлении к наибольшей свободе для индивидуальной души, а также о справедливости и признании того факта, что небо и земля не испытывают к нам ни любви, ни ненависти.
Глава 20. Молоко Дао
Велика ли разница между мольбой и приказом?
Велико ли расстояние между добром и злом?
Невозможно не бояться того, чего боятся все, – так было всегда от начала времен.
Толпы людей радуются, словно присутствуют на праздничном ужине или вышли на весеннюю прогулку.
Лишь я неподвижно стою в безмятежном одиночестве, беззаботный, будто младенец, который еще не научился улыбаться, и никуда не иду, потому что нет места, которое мог бы назвать своим.
У них всего с избытком; у меня же меньше, чем мне нужно.
У меня сердце невежды, не знающего забот!
Они сияют и сверкают, а я тускл и погружен во тьму.
Они дотошно анализируют и исследуют, а я остаюсь простым и молчаливым.
Ничем не приметным, словно океан, и таким же бескрайним, насколько хватает глаз.
Они наделены талантами и знают свое предназначение, а я неуклюж и бесполезен.
Но, в отличие от них, меня поддерживает Дао – мое единственное и неповторимое материнское молоко.
ИдеофоныУ Лао-цзы эта глава наполнена идеофонами. Это явление очень распространено в китайском языке.
Идеофонами называются слова, которые благодаря своим фонетическим свойствам вызывают ассоциации с абстрактными понятиями. В качестве примеров можно привести такие слова, как «финтифлюшка» и «суматоха». Их фонетический строй намекает на тривиальность и путаницу/беспорядок соответственно. Следует отличать идеофоны от такого родственного феномена, как ономатопея, где слова имитируют звуки окружающей действительности. Идеофоны не столько имитируют звуки, сколько способствуют возникновению чувств с их помощью.
Лао-цзы не просто использует уже существующие идеофоны. Он создает их заново, часто удваивая слово, почти так же как малыши, которые учатся говорить, удваивают слоги или слова, чтобы подчеркнуть, усилить, выразить нечто большее, чем означает само слово.
Я хочу пояснить это на примере. Сначала я приведу транслитерацию на пиньине, а затем дам перевод.
沌沌兮,如嬰兒之未孩;儡儡兮,若無所歸。
Dùndùn xī, rú yīngér zhī wèi hái; lěilěi xī, ruò wú suǒ guī.
«Беззаботный, будто младенец, который еще не научился улыбаться, и никуда не иду, потому что нет места, которое мог бы назвать своим».
В первой половине строки dùn (沌) само по себе означает «хаос» или «путаница». В удвоенном виде dùndùn указывает на долингвистическое состояние сознания, свойственное психике младенца. Я решил перевести это слово как «беззаботный».
Во второй половине строки lěi (儡) само по себе является прилагательным, описывающим нечто унылое, бездуховное, растерянное. В удвоенном виде lěilěi нагромождает усталость на потерю, уныние на вялость, описывая человека, которому некуда вернуться, совершенно потерянного. Как ни парадоксально, но это также состояние человека, который познал Дао, а потому не чувствует никакой необходимости быть где-либо. Я решил сделать подразумеваемое изменение смысла явным в переводе.
Xīxī, dùndùn, lěilěi, zhāozhāo, hӣnhӣn, mènmèn – все эти идеофоны представляют собой мощный литературный прием, погружающий читателя в гипнотический и медитативный ритм. Ведь идеальное состояние души для Лао-цзы – это состояние «младенца, который еще не научился улыбаться».
Это не поддается переводу, поскольку такой лингвистический механизм практически отсутствует в современных языках. Правда, мы можем мысленно замедлить свою речь и попытаться повторять слова, гипнотически удваивая их и стараясь