Рассказы монгольских писателей. Том первый - Дашдоржийн Нацагдорж

эту гайку, еще заставят перебирать мотор. А потом заново накажут. И не кого-нибудь, а тебя: ведь из нас двоих ты старший, к тому же передовик». М-да, ловчить он умел не по годам… Испугался я тогда за свой авторитет, понадеялся на авось и ничего никому не сказал. Так вот все и вышло. Сколько я себя за это потом казнил, сколько ночей не спал, да сделанного не воротишь. А Даш вскоре перешел на другую базу, стал профсоюзным работником, а много лет спустя вернулся к нам — начальником отдела кадров. Вот уж верно говорится: против совести пойдешь — другим несчастье принесешь». «Ну, и история!» — думал я, не зная, что сказать старику. «Попомни еще одну мою просьбу, сынок! Когда будешь писать обо мне свою статью, не слишком меня хвали; сам видишь, всякое в жизни случается. А еще лучше напиши не про меня, а про моего кума. Парень ты грамотный и хорошо понимаешь, что количество это одно, а качество — совсем другое. А ведь многие как считают: есть грамоты, вот ты и передовик…» Так и не сдал я тогда в газету очерк о Тувдэне: объяснил главному редактору, что передовик попался неудачный, не героический».

Вспомнив свою первую встречу со стариком и рассказ, написанный о его куме, Бадрах еще раз пробежал глазами записку, оставленную Тувдэном, и решительным шагом вышел на улицу.

Перевод Ю. Ивахина.

Мне снился странный сон…

В одной сутре, которую я читал на ночь, между прочим, говорилось, что снится обычно то, о чем думаешь. Возможно, что так случилось и со мной, но удивительно: во сне все было как наяву, я даже различал цвета. Никогда раньше я не видел такого сна, да и вряд ли увижу когда-нибудь…

Итак… Знойный день… Я куда-то иду, сам не зная зачем. Передо мной бескрайняя степь. Над ней дрожит марево. Я тороплюсь, но не могу продвинуться и на вершок, отяжелели до того ноги, я едва отрываю их от земли. Вокруг — степь. Безлюдная степь. Хоть бы какую-нибудь юрту увидеть, или овцу, или лошадь. Я обливаюсь потом и еле держусь на ногах. И все же стремлюсь вперед, но по-прежнему остаюсь на месте. Невыносимо тяжело!

Ничего нет страшнее безжизненной степи. Даже горизонта не видно. Неужели так будет вечно? Мне становится страшно.

И вдруг, о счастье! Степь свертывается, словно войлочная подстилка. И исчезает. И тотчас же передо мной вырастают скалы и утесы. От их голых вершин идет пар. Внизу, у подножья, катит прозрачные воды река, от нее веет прохладой.

Измученный зноем и жаждой, я пью холодную воду, чистую, как хрусталь.

На зеленой лужайке пестреют бутоны — драгоценные бусинки. Их здесь тысячи, даже в глазах рябит. Над ними кружатся мотыльки, и кажется, будто это сами цветы парят в воздухе…

Неподалеку белеют юрты, но хозяев не видно. Наверное, прячутся где-то в тени.

С горы спускается к реке табун лошадей, который пасся на склоне, лошади фыркают и брыкаются, вздымая пыль. У реки им раздолье. Они с наслаждением пьют студеную воду, время от времени поднимая голову и роняя крупные капли на гладь реки. Задрав хвосты, носятся по берегу телята, спасаясь от оводов. Медленно, с важным видом (даже не верится) длинной цепочкой идут к реке ягнята и козлята. Только новорожденные резвятся и, вдруг остановившись, принимаются щипать траву.

Эта картина вселяет в меня спокойствие. Мне кажется, будто я вижу ее впервые. Боясь упустить что-либо, я торопливо записываю в тетрадь все, что попадется на глаза, забыв даже о беспощадном солнце.

Вскоре в небе появились облака и на землю легла тень. Люди, травы, деревья, насекомые, сама земля, — все ей обрадовались.

Но вот солнце ушло за гору, подул северный ветер и принес долгожданную прохладу. Освещенные последними лучами, вершины гор заиграли всеми цветами радуги, запылали, словно там зажегся костер.

До сумерек хотелось вернуться домой, и я встал, но вдруг услышал громоподобный голос:

— Уходишь?!!

Оцепенев, я стал озираться. Вокруг ни души. Поднял голову: по небу плыли облака, гонимые ветром, соединялись друг с другом и в конце концов слились в одно большое облако, формой напоминавшее человека. Его белые волосы развевались по всему небу.

— Уходишь? — снова услышал я.

На сей раз голос звучал спокойнее, словно далекие раскаты грома. Охваченный страхом, я не знал, что ответить.

Мне и прежде случалось видеть, как облака принимают на солнце причудливые формы, например, диких зверей, но чтобы они разговаривали человеческим голосом… еще не бывало.

Мне хотелось громко крикнуть:

— Кто вы? — но я спросил это едва слышно, потому что голос у меня вдруг пропал. Однако человек услышал и ответил:

— Я человек-облако. Проплывая над тобой, я заметил, как ты что-то записывал, вспомнил одну давнюю историю из своей жизни и захотел с тобой поговорить… Скажи, чем ты занимаешься?

— Хочу стать ученым… Но пока это только мечта…

Тут человек-облако стал снижаться, и когда он достиг кручи за рекой, наступила кромешная мгла. Затем снова раздался громоподобный голос:

— Люди верят кисти и бумаге больше, чем оружию… Такова их природа… В незапамятные времена я тоже был ученым… С той поры прошло много веков… Ученый, как мне известно, должен дорожить своими знаниями и распространять их. Иначе он не принесет никакой пользы. А ты что хочешь сказать людям, чему хочешь их научить?

— Пока мне еще нечего им сказать. А записывал я то, о чем мечтаю…

— Нечего сказать… — раздалось в ответ, и облако разразилось хохотом. Сверкнула молния, разделив небо надвое, и тут же все утонуло во мраке.

— Надо передавать свои знания людям. Надо их постоянно чему-то учить. В свое время я их многому научил.

— Чему же?

— Многому… И многое проповедовал. Всего не помню. Слишком много времени прошло с тех пор… Но самое главное, я учил их свободе… Учил жизненной философии.

— Попятное дело, ты обрел свободу… А к свободе человечество стремилось на протяжении многих веков. Теперь тебе остается лишь проповедовать философию жизни… Это твой долг.

— Не растолкуете ли мне, что вы имеете в виду?

— Объяснить это трудно, у каждого своя философия жизни, она в нем самом… Все зависит от ума, от наблюдательности, от восприимчивости к окружающему… Ну-ка, покажи мне хоть что-нибудь из того, что ты написал?

Я растерялся, стал рыться в карманах. За рекой вспыхнула молния, но не угасла. Она рассеяла тьму, и стало светло, как днем. Воцарилась напряженная тишина. Он читал мои записи… При ярком свете была хорошо видна поверхность реки,