Рассказы монгольских писателей. Том первый - Дашдоржийн Нацагдорж
Соном скучает по дому и по своим коням, которые носятся по горам и долам у Пяти холмов. Мелкий скот Соном метил, крупному же ставил тавро. Года два назад, когда Соном решил сдать в подарок фронту пять лучших своих скакунов, один из служащих отозвал его в сторону и сказал:
— Посмотри-ка на тавро… Оно же очень похоже на свастику. Разве можно с таким тавром отправлять коней в Советский Союз?
Соном слегка поколебался: как же это так — менять тавро, унаследованное от родителей? — но упрямиться не стал и отбил заусенцы. Теперь о его скоте люди говорят: «На нем тавро в форме буквы «Х». Молодым же оно кажется «знаком умножения». Соном рад этому, и порой ему приходит на ум мысль, что его тавро способствует приумножению скота.
В сомонном центре обычно раздаются три разных сигнала. По звуку рожка собираются на урок школьники. Удары латунного гонга созывают рабочих кустарной мастерской. Трубные звуки белой раковины служат сигналом служащим сомонного управления. Услышав этот сигнал, Соном берет свой узелок и, подобно другим учащимся, направляется к серенькой юрте, где проходят занятия.
Мальчик-учитель всегда говорит, что учащиеся должны заниматься физкультурой. Все его слушаются и перед началом уроков делают упражнения: приседают и потягиваются, бегают и прыгают, шагают и притоптывают. Широко развеваются рукава халатов, мелькают толстые подошвы гутулов.
Затем ученики входят в юрту и садятся прямо на войлок. Мальчик-учитель встает из-за стола и пишет на доске текст под заглавием: «Шерсть — это золото», а ученики старательно переписывают его в свои тетрадки. Карандаши у всех разные: у кого длиннее, у кого короче, но к каждому из них привязаны ниточкой резинки. Руки учеников грубы. Крупные, мозолистые, узловатые, они привыкли иметь дело с укрюком, недоуздком, уздечкой, доставать воду из скудных гобийских колодцев и вить веревки из конского волоса.
Учитель садится на стул, поджимает под себя ноги и, читая книгу, то и дело запускает руку за пазуху. Достав оттуда одну-две ягодки, он украдкой бросает их в рот. Лакомится он с явным удовольствием. Соном переписывает буковки с доски и краешком глаза наблюдает за учителем. «По всему видно, получил недавно зарплату и купил ягод полакомиться… Совсем еще ребенок, уж лучше бы купил свечей да спичек и отправил домой…» Тут раздается звук приближающейся машины. Встрепенувшись, Соном прислушивается: кажется, машин несколько.
Товарищи Сонома, низко склонив головы, пишут в тетрадках, подложив под них дощечки, картонки, куски плотной кожи. Понаблюдав за ними, можно заметить, что кое-кто мысленно уже находится вне класса: они подмигивают друг другу, перешептываются. Один из них — старик Гомбо — расчесывает кисточку своей жиденькой короткой косы, перевязанной черным шнуром. Очень ему хочется сейчас оказаться на улице. Наскучив писать, Гомбо, покашливая, бормочет себе под нос: «Какое это все-таки нудное занятие…»
Вдруг Данигай-зан, которого часто хвалят за успехи в учебе, не отрываясь от тетради, спрашивает:
— Учитель! Перерыв еще не наступил!
— Кто уже написал — может сдать тетради и выйти, — говорит мальчик, поднимая голову. Затем добавляет:
— Пишите внимательно.
Давно пора бы сомонному рассыльному подать сигнал на перерыв. Данигай не ошибся, предположив, что тот пошел встречать машины и забыл про свои обязанности.
А машины тем временем въехали в сомонный центр и остановились у школы. «Как много машин пожаловало в наши края! — думает Соном. — Может, и сестричка младшая приехала… Вот уже пять лет, как она работает в городе на суконной фабрике. С тех пор я от нее не получил ни весточки, кроме той, единственной, в начале войны, где она сообщала, что работы прибавилось и отпуска отложили. Да и я никак не съезжу к ней: то у скота бескормица, то в армии служил. Так и проходит день за днем… Если сестренка действительно приедет, как мне ее потом домой отправить? Живет в городе, поди, отвыкла от верховой езды. Да и лошади наши шарахаются от запаха одеколона и мыла». Подгоняемый любопытством, Соном начинает спешить и никак не может попасть кончиком острого карандаша на тетрадную строку.
Вот уже в юрту просочился едкий запах бензина и отчетливо стали слышны голоса: «Похоже, русские… Какие высокие машины! Что-то не приходилось прежде видеть таких».
«Стало быть, русские… Значит, опять сестренка не приехала… Раз так, не буду спешить, ведь я ни с одним русским не знаком. Спокойно допишу задание, да и сдам учителю», — подавляя в себе нетерпение, решил Соном и, низко склонившись над тетрадкой, лежавшей у него на коленях, стал старательно выводить буквы. Закончил Соном только двадцатым по счету. Отдав тетрадь учителю, он быстро вышел наружу. Низкое летнее солнце на миг ослепило его. Он увидел три большие машины и направился к ним. Возле машин стояли люди, одетые в рубашки и брюки. Одни курили, другие, смеясь и жестикулируя, пытались заговорить с крутившимися рядом ребятишками и несколькими взрослыми.
Соном сразу заметил, что прибывшие машины сильно отличаются от простых грузовиков: и корпус у них крупнее, и колес побольше. Когда он подошел ближе, навстречу ему из толпы вышел Гомбо.
— Соном! Говорят, к нам ученые приехали… Те, что землю изучают… Слышь, говорят, они ищут ископаемых… И зачем им эти кости? — Гомбо склонил голову набок. Было видно, как он удивлен. Вообще, Гомбо из тех людей, что любят подшутить над ближним. Переиначить сказанное, сделать человека объектом шутки — на это он мастак. Без таких проделок ему бы скучно жилось.
— Перестань пускать стрелы, отрикошетит… — дружески усмехнулся Соном.
Не поверив словам Гомбо, Соном направился к Данигаю, который, покуривая, сидел неподалеку и разглядывал одну из машин. Однако Гомбо поспешил за Сономом. Желая подшутить над Данигаем, он сказал:
— Слон Данигай, а, слон Данигай! Попробуй-ка поднять машину… Сможешь, наверняка сможешь… — И Гомбо затрясся в смехе, обнажив желтые, выступающие вперед зубы.
— Ты бы лучше, Гомбо, поговорил с русскими, ведь ты же был на восточной границе, на Халхин-Голе воевал с ними плечом к плечу… Вот и узнай, откуда они родом, когда выехали и куда направляются.
Данигая поддержал стоявший поблизости старик:
— Верно… Поговори с ними, сынок…
У Гомбо прямо-таки челюсть отвисла:
— Я… Я… Что я могу? Пусть лучше сомонный доктор или наш маленький учитель попробуют…
— Они на этих машинах, наверное, от