Рассказы монгольских писателей. Том первый - Дашдоржийн Нацагдорж
Как-то во время отпуска я решил раздобыть материал для рассказа и несколько раз попытался заговорить со старушкой Хандой. Попытки мои оказались безуспешными, и я вынужден был с огорчением признаться в этом Юндэн-гуаю.
— Все верно: наша мама очень не любит вспоминать о былом. Даже я, родной ее сын, и то не знаю ни своей родни, ни места, где родился. Мне даже неизвестно, кто мой отец: я ведь зовусь по матери — Хандын Юндэн.
Услышав это, мне еще сильнее захотелось проникнуть в тайны старой Ханды. Ее смуглое, изборожденное множеством морщин лицо, почти безжизненное сейчас, ее стекленеющие потухшие глаза, казалось мне, таили что-то необычайное. Да, думал я, за этими наглухо запертыми вратами наверняка таится что-то значительное и интересное; но, боюсь, мне не подобрать к ним ключа.
Отпуск мой кончался, и я уже стал готовиться к отъезду, как вдруг к нам неожиданно пришла Ханда-гуай. Выпив чаю, предложенного ей женой, и немного помолчав, она обратилась ко мне:
— Ты, говорят, пишешь, сынок. Это правда?
— Да. Я писатель. А кроме того, работаю в газете.
Я вкратце рассказал о себе, и у меня на миг вспыхнула надежда, что вот сейчас старушка раскроется, но она молчала, опустив глаза, а потом стала разглядывать рисунок на пиале. Я не видел ее лица, но мог поклясться, что не роспись на пиале занимает ее. Бывает, захваченный глубокими думами, человек бесстрастно молчит, но его глаза, его дыхание красноречиво повествуют о внутренней работе. На виске у Ханды-гуай заметно пульсировала вена, и время от времени вырывался глубокий вздох.
— Сынок, пойдем к нам. — Ханда-гуай подняла наконец на меня свой ласковый взгляд. — Я чай приготовила.
Старушка поднялась. Я немедленно вскочил и последовал за ней в юрту. Старушка усадила меня, подала крепко посоленный, сдобренный маслом чай и поставила передо мной пышные молочные пенки и рассыпчатый белый арул. Пока я угощался, она внимательно разглядывала меня, а потом, глубоко вздохнув, проговорила:
— Если старая Ханда расскажет тебе, сынок, одну историю, сможешь ли ты сделать так, чтобы о ней узнало много людей? Сможешь написать все, как есть, и напечатать в своей газете?
— Конечно же смогу, бабушка! Ведь это моя работа.
— Ну, так слушай, сынок. Я прожила на свете много лет. Вот уж и подошло время покинуть этот мир и из старой войлочной юрты перейти в открытый дом[10]. Но прежде, чем уйти, я хотела бы кое о чем поведать молодым людям. В восемнадцать лет я получила тяжелую рану в сердце. Рана эта до сих пор не зажила. И никогда не заживет. — Голос ее пресекся, Ханда-гуай медленно подняла голову и посмотрела на меня. В глазах ее, наполненных слезами, стояла безысходная печаль, губы дрожали. Казалось, старушка не застала в живых близкого человека, не успела попрощаться с ним перед кончиной и теперь не может себе этого простить. Ханда-гуай стерла слезы тыльной стороной ладони, села поудобнее и, вздохнув, сказала:
— Смолоду я была хороша собой. Славилась красотой на всю округу. Теперь-то в это трудно поверить, однако это было так.
И она еще раз подняла на меня тусклые глаза, в которых уже давно угас огонь. Что и говорить, в старой женщине, сидящей передо мной, сейчас трудно было отыскать следы былой красоты. «Но ведь с той поры минуло шестьдесят лет», — убеждал я самого себя.
Неожиданно в ее глазах засветились искорки, как будто она прочла мои мысли, а уголки рта тронула улыбка.
— Наши всегда селились рядом с аилом Джамбала, — продолжила она свой рассказ. — Их единственный сын Юндэн был старше меня на три года. С детских лет мы вместе росли, вместе играли. А когда мне исполнилось шестнадцать лет, в наших отношениях наступила перемена: Юндэн перестал мне перечить, старался во всем угодить, стал как-то робок со мною. Когда я сейчас мысленно оглядываюсь на прошлое, то многие вещи, на которые прежде не обращала внимания, вдруг вижу по-новому, и мне открываются причины, казавшиеся тогда необъяснимыми. Так бывает, когда перебираешь то, что таилось глубоко на дне души. И тогда о многом приходится жалеть, а чему-то заново радоваться. Да, так вот Юндэн тогда очень изменился…
Каждый шаг, каждое движение Юндэна в ту пору было наполнено любовью ко мне. Я поняла это не сразу, потом. Правду говорят: положи несчастливцу к ногам слиток серебра, так он, слепец, и его переступит, не заметив… Вот и я не сумела разглядеть и оценить прекрасное сердце Юндэна. Он был для меня лишь другом, с которым я росла с детских лет, и мне и в голову не приходило, что он может полюбить меня. В то время я на него не смотрела, все больше на парней со стороны.
Надо сказать, что во внешности Юндэна не было ничего выдающегося. В нем вообще не было ничего такого, что могло бы привлечь к себе взор: роста небольшого, глаза неприметные, лицо продолговатое. Зато он был настоящим человеком. Только смолоду нам бывает очень трудно распознать истинно ценное в человеке: нужна большая жизнь, чтобы научиться отличать добро от зла…
Пословица гласит, что в аиле, где живет красавица, всегда толпятся юноши, а в аиле, где есть хурд, умножаются добродетели… Много парней приходило к нам в аил. Я вертелась перед ними, задирала их, заигрывала с ними, а Юндэн, видя все это, начинал сердиться и ревновать меня. Я не только не придавала этому значения, но даже посмеивалась над ним. — В горле старухи, казалось, застрял комок, и она замолчала. В наступившей тишине послышался вздох. Горестно покачав головой, она снова заговорила:
— Однажды, когда мы с Юндэном убирали стойбище, он неожиданно выпалил: «Ханда, выходи за меня замуж! Ты так дорога мне, что я и передать не могу!» — При этих словах старая женщина заулыбалась. — Надо сказать, что Юндэн, хоть и не выглядел богатырем, характером был прям и всегда говорил все в глаза, без обиняков. Как-то, помню, мать выговаривала мне за то, что я оставила на пастбище корову вместе с теленком. Юндэн услышал это и решил вступиться за меня: «Не сердитесь, Дулма-гуай! Теленок ведь к своей матери прибежал. А если у вас в доме недостает молока к чаю, возьмите у нас. Сколько бы вы ни корили Ханду, молоко, высосанное теленком, все равно уже не