Рассказы монгольских писателей. Том первый - Дашдоржийн Нацагдорж

Я ничего не добавил и не убавил в рассказе Ханды-гуай, как не исказил и последних слов ее, обращенных к вступающей в жизнь молодежи: «Как прекрасна любовь! И если ты нашел ее — храни!»

Перевод М. Орловской и З. Шеверниной.

1

После полуночи неожиданно разразилась гроза, засверкали молнии, хлынул ливень. Небо содрогалось, разгневанная природа была величественна и грозна, словно беркут, пойманный и посаженный в клетку. Я никак не мог удержать на месте свой табун. Лошади то сбивались в кучу, то шарахались в сторону. В отчаянии я кричал, голос мой дрожал и срывался. Отцовский плащ промок насквозь и уже не защищал от яростно хлещущих потоков. Я шлепал по лужам, как мокрый суслик, а зубы мои сами собой выбивали дробь.

В эту ночь только благодаря ярким вспышкам молний я мог видеть табун и загонять отбившихся лошадей.

Дождь прекратился на рассвете так же внезапно, как и начался. Вскоре закрывавшие все небо плотные тучи рассеялись; утреннее солнце, приветствуя умытую землю, озарило вершины и словно надело на них золотые шапки — горы сразу стали похожи на благодушно улыбающихся рыжих великанов.

Солнце не успело еще подняться над вершинами, когда я пригнал свой табун домой. Возле юрты дяди Доржи паслись четыре чужие лошади, стреноженные попарно. Когда я, обогнав табун, остановился у коновязи, навстречу мне вышел отец с уздечкой в руках.

— Ну иди обогрейся, я сам поймаю жеребенка.

Мне казалось, что стеречь табун в такую ночь — небывалое геройство. Однако отец даже не похвалил меня. Впрочем, ему приходилось переживать куда более страшные ночи, каждый скотовод считал это обычным делом.

Когда я, привязав своего коня, побрел к дому, волоча тяжелый, как мокрая требуха, плащ, дядя Доржи вышел из своей юрты, снял путы с четырех коней и погнал их к табуну.

В юрте меня встретила мать. Приподнявшись на цыпочки, она поцеловала меня в лоб и с облегчением вздохнула.

— О, боже! Сын мой вернулся живым, — сказала она, обращая взор к бурхану, будто сообщая ему о моем возвращении. Светившиеся бесконечной любовью глаза матери, каждая морщинка на ее лице, на котором труд и годы оставили свои следы, свидетельствовали о том, что она провела тревожную, бессонную ночь. — Мой сын стал настоящим мужчиной, — улыбнулась она, подавая мне сухую одежду.

Если я помогал делать что-нибудь по хозяйству, мать, смеясь, говорила: «Ты у меня совсем еще ребенок». А если она беспокоилась за меня, когда я уезжал из дому, и радовалась, когда я возвращался, она обычно заявляла: «Мой сын стал уже взрослым».

Но разве способен сын до конца оценить безграничную любовь матери, отдающей своему ребенку всю себя и ничего не требующую взамен? Вот и я тогда только подумал про себя: «Вечно она называет меня то ребенком, те взрослым. Видно, старость приближается к ней».

Снимая с себя мокрую одежду, я спросил о чужих конях, что стояли у юрты дяди Доржи.

— Это отец тети Навчи приехал с младшей дочерью. Ну пей же, сынок, — сказала мать, наливая мне полную чашку чаю.

Мне не терпелось поскорее узнать о тех, кто приехал к дяде Доржи, мать же с беспокойством расспрашивала меня о прошедшей ночи, о которой я, переодевшись и напившись горячего чая, уже почти забыл.

Мысли мои были заняты другим — зачем приехали гости к дяде Доржи и что это за люди?

Мои размышления были прерваны возвращением с пастбища моего младшего братишки Сурэна. Как только этот пострел являлся домой, тишина покидала нашу юрту. Сурэн уже с порога начал рассказывать, что гости, приехавшие к дяде Доржи, привезли полную сумку печенья и конфет и что тетя Навчи дала ему две пригоршни сластей. Он вытащил из-за пазухи завязанные в платок гостинцы и протянул мне.

— Возьмите, старший брат, немного, а остальное — мне.

— Ладно, — ответил я, но сам, прищурив глаза и приговаривая: — Сорока дала, ворона дала, — подставил ему ладони.

«Ну иди же скорее к тете Навчи и ты тоже получишь гостинцы», — подумал я и тут же смутился. «Ведь ты же не ребенок, ты уже мужчина, скоро тебе на военную службу идти, стыдно бегать за гостинцами».

Надо вам рассказать немного о нашем соседе дяде Доржи. Это был мужчина лет тридцати, с лицом, бронзовым от загара. В тот год он пас табун на отгонных пастбищах, и из далекого кочевья привез себе жену Навчи. Так образовался аил Доржи. Навчи было лет двадцать пять — двадцать шесть. Я часто слышал, как ее называли самой красивой женщиной в нашем кочевье. И это, несомненно, было так. Всякий раз, встречаясь с Навчи, я думал: «Хорошо иметь такую жену». И при этой мысли невольно заливался краской.

Последние четыре года дядя Доржи кочевал вместе с нашей семьей. Вместе стерегли табун, заготавливали топливо, вместе искали отбившийся скот, объезжали коней, доили кобылиц и возили на завод молоко — иными словами, сообща выполняли все хозяйственные работы. Мне очень нравилось общество дяди Доржи. Работая рядом с ним, я чувствовал себя мужчиной, опорой семьи и очень гордился этим. Впрочем, частенько я забывался и позволял себе какую-нибудь мальчишескую выходку и к тому же забывал говорить басом и то и дело срывался на фальцет.

Напившись чаю, я вышел из дому. Все-таки желание получить сладости было очень велико! Я посмотрел в сторону юрты дяди Доржи и, постояв немного, быстро зашагал к коновязи. Все-таки я уже взрослый мужчина! Неожиданно за моей спиной раздался голос тети Навчи, я обрадованно обернулся и пошел ей навстречу.

В юрте дяди Доржи на почетном месте, поджав под себя ноги, сидел мужчина лет пятидесяти и пил чай, а у задней стены, наклонившись над сундуком, стояла какая-то девушка.

Я прошел вперед и как можно солиднее поздоровался с гостями.

Тетя Навчи достала из ящика пригоршню конфет и печенья и протянула мне. Я подставил обе ладони и, слегка согнув колени, поклонился. (Так учила меня в детстве мать: монгол, когда его угощают или вручают подарок, должен протянуть обе руки и поблагодарить, слегка согнув колени.) В это время девушка повернулась и взглянула на меня.

Я не мог оторваться от ее блестящих черных глаз, похожих на ласковые глаза верблюжонка, когда он смотрит на свою мать, и, совсем забыв