Кое-что о Кассандре - Нил Гейман
Она кивнула.
— Бедняга Стюарт. Ты же живешь прямо над этим баром, да?
— Ага. Временами тут чересчур шумно. Зато близко от метро. И стоит недорого.
— Тогда давай спросим счет и поднимемся наверх.
Я потянулся потрогать ее руку.
— Погоди, — сказала она и руку убрала. — Сначала мы с тобой поговорим.
Мы и правда поднялись наверх.
— Славная квартирка, — сказала она, осмотревшись. — Вот в точности так я себе и представляла твое жилище.
— Наверное, самое время приниматься за поиски чего-нибудь побольше, — развел руками я. — Но мне и тут неплохо. Очень хороший свет — правда, сейчас, ночью, этого не оценишь. Но для живописи просто здорово.
Так странно приводить кого-то к себе домой… Сразу видишь место, где живешь, так, будто никогда тут раньше не бывал. В гостиной на стене — два моих портрета, маслом, еще из тех времен, когда я позировал в художественной студии (никогда не хватало терпения подолгу держать позу — крайне непрофессионально для модели, сам знаю); увеличенные рекламные постеры меня же в крошечной кухоньке и в туалете; книжки со мной на обложках (любовные романы по большей части) на полках над лестницей…
Я показал гостье кабинет, потом спальню. Она внимательно изучила эдвардианское парикмахерское кресло, которое я спас из закрывавшейся древней цирюльни в Шордиче. Потом забралась в него и скинула туфли.
— Кто был первым взрослым, который тебе нравился? — выдала она.
— Странный вопрос. Мама, наверное. Понятия не имею. А что?
— Мне было три, может, четыре. Он был почтальон и звали его мистер Почти. Он приезжал в таком маленьком почтовом фургончике и привозил всякие чудные вещи. Не каждый день — так, иногда. Бандероли, завернутые в коричневую бумагу, с моим именем, а внутри — игрушки или конфеты, или еще что-нибудь. У него было такое милое забавное личико и нос картошкой.
— И он был всамделишный? Слишком похоже на персонажей, которых дети выдумывают себе в друзья.
— Он ездил по дому в фургончике. Фургончик был не слишком большой.
Она начала расстегивать пуговички на блузке. Блузка была сливочного цвета и все еще в брызгах чернил.
— Что первое в своей жизни ты на самом деле помнишь? Не тебе сказали, что ты это делал, а помнишь сам, взаправду.
— Поездку на море, когда мне было три. С мамой и с папой.
— Ты ее правда помнишь? Или помнишь, как тебе о ней рассказывали?
— Не понимаю, к чему ты клонишь…
Она встала, повела бедрами и перешагнула через упавшую на пол юбку. Лифчик на ней был белый, а шортики темно-зеленые и даже довольно потрепанные. Очень естественно: явно не того рода белье, которое наденешь специально, чтобы впечатлить нового любовника. Не успел я задуматься о том, как, интересно, выглядит ее грудь, а лифчик уже полетел на пол. Хорошо она выглядела и хорошо весьма. Ее так и хотелось погладить, поднести к губам…
Она дошла от кресла до кровати, на которой я сидел.
— Теперь ложись. На ту сторону. Я лягу здесь. Не прикасайся ко мне.
Я вытянулся, руки по швам. Она посмотрела на меня сверху вниз.
— Ты такой красивый, — сказала она. — Не уверена, если честно, что ты — мой типаж. Но когда мне было пятнадцать — определенно был мой. Милый, сладкий, безопасный. Художник. Пони. Конюшня. Бьюсь об заклад, ты никогда не подойдешь к девушке, если не уверен, что она готова ответить, так?
— Да, — отозвался я. — Не подойду.
Кассандра легла рядом.
— Теперь можешь прикоснуться.
* * *
Снова думать о Стюарте я начала где-то в конце прошлого года. Стресс, надо полагать. На работе все было хорошо, до определенной, по крайней мере, степени. Правда, я порвала с Павлом, который был совсем никудышный актер… хотя, может, и не был, зато путался во всяких сомнительных восточноевропейских делишках, мне этого добра хватило. В общем, я уже подумывала о сайтах знакомств и даже потратила с неделю на разные социальные сети, которые помогают найти старых друзей. Оттуда уже было рукой подать до Джереми «Скалли» Поттера, а от него — и до Стюарта Иннеса.
Не уверена, что мне снова все удалось бы, как в тот, первый раз. Не хватает концентрации и внимания к деталям. С возрастом все-таки что-то теряешь.
Мистер Почти приезжал в своем фургончике, когда у родителей откровенно не было на меня времени. Он улыбался своей широченной гномьей улыбкой, подмигивал веселым глазом и вручал завернутую в коричневую бумагу посылку, на которой огромными печатными буквами значилось: «КАССАНДРА». Внутри обнаруживалась шоколадка или кукла, или книжка. Последним его подарком, как сейчас помню, был пластмассовый розовый микрофон, и я потом разгуливала по всему дому и пела в него или играла, как будто я выступаю на телевидении. Это был самый лучший подарок за всю мою жизнь. Родители про новые вещи не спрашивали. Кто их на самом деле посылал, я не интересовалась. Просто их привозил мой милый старый мистер Почти, ехавший по коридору в своем фургончике до самой двери в мою комнату и стучавший непременно три раза. Я была экспрессивного склада ребенком, и когда он явился в следующий раз, уже после микрофона, я подбежала к нему и обняла обеими руками за коленки.
Что случилось дальше, описать не так-то легко. Он просто упал и рассыпался — как снег, как пепел. Вот я кого-то держу, а вот кругом уже только тонкий белый прах… — и ничего.
Потом, после всего этого, мне ужасно хотелось, чтобы мистер Почти вернулся, чтобы все было как прежде, но я никогда его больше не видела. Он просто исчез, кончился. Через какое-то время мне даже стало неудобно об этом вспоминать — я, совсем большая девочка, и вдруг клюнула на такое!
Странная все-таки комната…
С чего я вообще взяла, что человек, сделавший меня счастливой в пятнадцать, сумеет повторить это сейчас? Что и говорить, Стюарт был само совершенство: конюшня с пони, живопись (значит, чувствительный), неопытный с девушками (чтобы я оказалась у него первой), а еще очень высокий, темноволосый, красивый… Имя мне тоже нравилось — такое, смутно шотландское, на мой, по крайней мере, вкус. Похоже на героя какого-нибудь романа.
Я писала это имя на школьных тетрадках.
Самого важного о Стюарте я, конечно, никому не сказала: что я его выдумала.
А теперь я встаю с постели и гляжу на силуэт мужчины — не то мука, не то пепел, не то обычная домашняя пыль — на черных шелковых простынях.
Я начинаю одеваться.
Фотографии на стене словно