Доктор Никто - Андор Габор

Подобные разговоры задевали Яноша, но Адель умела так мило быть циничной, что он молчал. Он плыл по течению.

Последняя неделя была сырой, надвигались дожди. Отдыхающие, спасаясь от слякоти, стали разъезжаться. Уехал и Рыбари. Он простился с Яношем очень тепло:

— Да благословит тебя бог, братец. Я всегда с теплотой буду вспоминать о тебе, и, если представится возможность, отплачу за все доброе, что ты для меня сделал. Правда, последнее время ты немного пренебрегал мною, но я не сержусь: сам был молод. Интересно, с кем ты поедешь в одном купе обратно?

Ночью накануне отъезда подморозило, выпал снег. Адель в последний раз захотела прокатиться на санях, и после обеда они отправились в Хаги, но в Сеплаке их застал буран, будто зима хотела еще раз доказать, на что она способна.

— Зайдем в кафе, — предложила Адель.

Янош вспомнил, что с главным врачом здешнего санатория, доктором Дюлаи, он знаком по Будапешту.

— Вы были в санатории?

— Нет.

— Тогда идемте.

Главный врач принял господина редактора и его спутницу очень сердечно. Пользуясь случаем, он решил подробно ознакомить влиятельное лицо из Будапешта со своим учреждением и провел их по всему зданию. Показал комнаты, веранды, холл, столовую.

— И еще говорят, что все это примитивно! — так закончил врач эту небольшую экскурсию.

Затем велел накрыть стол для гостей в своем кабинете. Подали чай, масло, ветчину, яйца, мед, джем.

— И еще некоторые жалуются на питание! — сказал он. И прибавил: — Если бы общественность знала, сколько времени, сил и средств жертвуем мы во имя страждущего человечества, то определенные круги не скупились бы на похвалу.

После полдника главный врач показал как главную достопримечательность рентгеновский кабинет. Адели очень понравилась таинственная комната и машина с диковинными лучами.

— Яношка! — весело сказала она. — Давайте сфотографируемся. На память. Это так необычно. И обязательно рядом.

Главный врач засмеялся, принялся объяснять, что это невозможно, что на снимке получится только половина грудной клетки каждого.

— Доктор, а нельзя сделать так, чтобы оба сердца оказались рядом?

— Почему нельзя? Если господин редактор станет лицом к аппарату, а вы спиной, тогда оба сердца будут рядом.

— Браво! — обрадовалась Адель. — Два сердца рядом! Как это романтично и современно!

Главный врач позвал рентгенотехника. Снимок был сделан.

— Ну, сердца засняты, осталось сфотографировать вторую половину грудной клетки.

— Ну, это, пожалуй, лишнее, — засмеялась Адель.

— Простите, — произнес доктор Дюлаи, — совесть врача-рентгенолога не позволяет мне оставить дело на полпути. Я настаиваю на втором снимке.

Янош и Адель поменялись местами, и теперь Адель стала лицом к аппарату.

— Снимки будут готовы в течение недели. Господин редактор, вы приедете за ними сами, или мне доставить их в отель?

— Нет, завтра меня здесь уже не будет. Пришлите их, пожалуйста, в Будапешт.

— Хорошо, — сказал главный врач. — О том, сколько экземпляров желает заказчик, спрашивать не надо. Еще не вошло в моду посылать подобные снимки друг другу в подарок. Может быть, это станет модным, когда культура поднимется на более высокую ступень.

— Вряд ли, — заметила госпожа Циллер, — люди не захотят показывать друг другу то, что у них внутри.

Ветер за это время утих. Янош и Адель распрощались с главным врачом, отыскали сани, оставленные ими в затишье от ветра у какой-то заброшенной виллы, и под звон колокольчиков поехали обратно.

— Все-таки следовало заказать два экземпляра. Хотя бы тех снимков, где будут сердца, — сказала по дороге Адель.

— Почему? — спросил Янош.

— Чтобы не только мое сердце осталось вам на память, но и ваше мне, — ответила Адель и поцеловала Яноша.

Они выехали вместе поездом, который прибывал в Будапешт утром.

После десяти часов вечера Адель принесла в купе Яноша свой сверток с ужином.

— Я все же пришла поужинать вместе с вами, пусть видят. Зато никто не увидит, как я буду выходить отсюда.

Она действительно осталась. Ее невероятно забавляло узкое ложе, с которого она несколько раз чуть не упала. Каждый раз Адель от души смеялась, уткнувшись в подушку, чтобы не услышали пассажиры соседних купе.

Когда начало светать, она глубоко спала. Яношу пришлось разбудить ее, нежно поцеловав. Он попросил, чтобы она ушла, пока проход мягкого вагона не заполнили пассажиры. Она собрала свои вещи и удалилась. После нее в прокуренном купе остался запах ванили.

— Яношка! Дружок мой, безрассудная любовь моя, я тебе позвоню.

Приехав в Будапешт, Янош оказался в центре крупнейшего политического водоворота. Обсуждался вопрос о всеобщем избирательном праве, который социалисты не только выдвинули, но теперь уже старались постоянно держать на повестке дня. Стены домов пестрели их плакатами и воззваниями. Они проводили митинги и спрашивали у каждого, нужно ли ему всеобщее тайное избирательное право.

Примечательно, что хотя в ту пору в венгерской политической жизни существовало множество партий самых различных оттенков, в одном они сходились все: всеобщее избирательное право не нужно. Некоторые уверяли, что оно крайне опасно и приведет тысячелетнюю страну к гибели через тридцать три дня, другие не стояли на столь крайней точке зрения и лишь заявляли, что в особых специфических условиях Венгрии нет нужды и во всеобщем избирательном праве. Говорили о расширении прав, о контролирующей роли интеллигенции, о защите венгерского духа, но все это имело лишь один смысл: всеобщее избирательное право не нужно.

Оппозиционные газеты оказались в щекотливом положении. В то время как лидеры оппозиции говорили самые замысловатые речи по этому вопросу, писать о нем было трудно, потому что если политические деятели не краснеют, то бумага все же иногда вроде бы собирается покраснеть. Редакторы газет бегали к лидерам оппозиции, но те и с глазу на глаз произносили те же фразы, что и перед общественностью. Величайшая беда в такие времена: венгры и между собой не могут сказать ничего, кроме того, что говорят на митингах.

В редакции «Независимости» шло совещание. Яноша интересовало лишь мнение Прокеша, но приличия ради были приглашены также политический обозреватель газеты Домахиди и заведующий производственным отделом экономист Вамошер, мнение которых было принято выслушивать по всем вопросам.

За все время совещания Домахиди не продвинулся дальше таких начальных фраз, как:

— Мне кажется, что если рассматривать в совокупности все взгляды и мнения…

Или:

— Если мы более четко представим себе все то, что до сих пор пытались затронуть в руководящих кругах…

Но тут Прокеш перебивал его.

— Продолжение