Гейне. Двойная игра - Анатолий Олегович Леонов

Демьянов через стекло заднего вида бросил на мать смущенный взгляд и ничего не ответил.

Демьянов так углубился в собственные мысли, что не сразу почувствовал, что кто-то осторожно, но настойчиво дергает его за лацкан пиджака. Обернувшись, он бессознательно вздрогнул, лицом к лицу встретившись с бледной как смерть физиономией советника германского посольства Густава Хильгера. Худое скуластое лицо немца было неподвижно, как резиновая маска. Серая, словно подернутая дымкой кожа, узкие бесцветные губы и жидкие волосы, зачесанные назад. Первое время после своего знакомства с ним Демьянов не мог избавиться от ощущения, что разговаривал с ожившей мумией. Круглые очки советника в тонкой роговой оправе только усиливали это чувство.

Хильгер был совершенно незаменимым человеком в посольстве. Иосиф Сталин говорил о нем: «Главы немецких государств и послы в Москве приходили и уходили, но Густав Хильгер всегда оставался на своем месте…»

Будущий дипломат родился в Москве, в семье немецкого фабриканта. Мать и жена его были русскими, и бо́льшая часть жизни была связана с Россией, за исключением пяти лет учебы в Дармштадтском университете, где Густав получал диплом инженера. Однако Первая мировая война и революция все поменяли в судьбе этого человека, за короткий срок превратив почти русского инженера в образцового германского дипломата.

Демьянов познакомился с Хильгером на Московском ипподроме, где оба держали лошадей. За разговором ненароком выяснилось, что немецкий дипломат до войны был знаком с семьей Демьянова и даже входил в число поклонников его матери, в начале века считавшейся первой красавицей Петербурга. Общительный немец без труда вспомнил и Сашу, в ту пору трехлетнего малыша в белой матроске с черным отложным воротником в полоску. Демьянов, в отличие от дипломата, не мог похвастаться столь долгой памятью и Хильгера не узнал. Детство он провел в родовом имении отца под Анапой и в столичном Петербурге оказался перед войной, как раз в трехлетнем возрасте, так что не доверять словам нового знакомого у Демьянова не было оснований. Его семья в столице имела весьма обширный круг знакомств.

Позже, сидя на открытой веранде ресторана за бутылкой марочного армянского хереса «Аштарак», Густав Хильгер уже настолько проникся симпатией к своему молодому собеседнику, что доверительно сообщил ему о своей скорой поездке в Берлин и предложил передать от него письмо для родственников или друзей. В тот раз Демьянов благоразумно ушел от прямого ответа и просто поменял тему, как бы между прочим предложив дипломату совместную конную поездку. Хильгер понимающе улыбнулся и больше не возвращался к данному вопросу.

Полезное знакомство Демьянов продолжил и дальше, несмотря на сомнительную случайность их первой встречи и вполне реальные риски, проистекавшие от подобных контактов. Со временем их общение стало даже более тесным. Настоящей дружбой это не было, скорее приязнь и любопытство. Но именно благодаря им безвестный инженер-электрик с киностудии «Мосфильм» смог попасть в список столичной богемы, приглашенной германским посольством на празднование одного из главных национальных торжеств Третьего рейха.

Дипломат снял очки, при этом едва заметно скосив глаза в сторону узкой боковой лестницы, ведущей куда-то на второй этаж здания. Демьянов понимающе кивнул и неспешно направился в указанную Хильгером сторону. У выхода из зала стоял похожий на вышибалу официант в строгом черном френче, он бросил оценивающий взгляд на Александра и молча пропустил его, учтиво склонив голову.

Хильгер догнал Демьянова на лестнице и мягко взял под локоть.

— Мой друг, — произнес он с улыбкой, похожей на скорбную гримасу площадного мима, — не удивляйтесь, нам необходимо побеседовать, так сказать, приватно.

— Извольте, — кивнул головой Демьянов и, не произнося больше ни слова, проследовал за Хильгером.

Вдвоем они прошли анфиладу, ведущую в левое крыло здания, и оказались в крохотной приемной, представлявшей собой перегороженный коридор с мраморной лестницей в семь ступеней. Справа от лестницы стояла скульптура Адольфа Гитлера, почти в натуральную величину, слева — громоздкая композиция из свастики, окруженной лавровым венком, на котором восседал имперский орел со сложенными крыльями. У основания лестницы располагался черный стол, похожий на тумбу, за которым сидел молодой человек в штатском с выправкой кадрового военного.

При виде посетителей молодой человек резко вскочил и молодцевато зиганул, выбросив вперед правую руку.

— Heil Hitler!

— Heil. — Хильгер сделал небрежное движение, лишь отчасти напоминавшее нацистское приветствие. — Paul, wo ist dein Chef?[6]

— Der General wartet auf Sie[7].

Адъютант быстрым шагом поднялся по лестнице и распахнул дверь в кабинет начальника.

— Bitte!

Просторную комнату освещала подвешенная к кессонному потолку толстой цепью тяжелая люстра. Люстра была сделана в виде большого бронзового шара с двумя десятками ажурных рожков, каждый из которых заканчивался лампой, имитирующей обычную свечу. Окна были занавешены синими бархатными шторами. Таким же бархатом были задрапированы стены. Интерьер комнаты особым изяществом не отличался. Трехстворчатый дубовый шкаф с внутренними замками, черный кожаный диван, два таких же кресла, антикварный складной стул в стиле итальянского Возрождения и пара инкрустированных журнальных столиков. Но главной достопримечательностью кабинета был огромный, размером едва ли не в четверть комнаты, письменный стол.

Демьянов мог поклясться, что впервые видел столь грандиозное и бессмысленное по своим размерам сооружение. На краю стола сидел благообразный старик лет шестидесяти в форме генерал-майора вермахта и с любопытством взирал на вошедших.

— Эрнст, — обратился Хильгер к генералу по-русски, — позволь представить Александра Демьянова, о котором я говорил тебе прежде!

— Господин Александр, это Эрнст Кестринг — военный атташе посольства. Он недавно вернулся из Берлина и хотел бы с вами познакомиться.

Демьянов согласно кивнул:

— Извольте. Буду рад знакомству!

Рукопожатие было по-мужски крепким и долгим.

— Можем говорить на немецком. Я неплохо владею языком Гете!

— Не стоит, сегодня мы будем общаться на языке Пушкина и Толстого.

Старый генерал снисходительно улыбался. Его русский был безупречен!

— Волею провидения все мы родились в России!

— Вот как?

— Да, мой отец был управляющим имения графа Александра Васильевича Шереметева в Серебряных Прудах. А вы, молодой человек, кажется из Санкт-Петербурга?

— Не совсем, моя матушка из Питера, я там только учился. Моя родина — Кубань!

— Я говорил тебе, Эрнст. Прадед Александра Демьянова — генерал Головатый, первый атаман Кубанского казачьего войска!

— Вообще-то бригадир, — поправил Демьянов.

— Да-да, я вспомнил, — рассеянно кивнул генерал и вкрадчиво заглянул собеседнику в глаза: — Скажите, Саша… я же могу вас так называть?..

— Разумеется!

— Скажите, Саша, кем вам приходится генерал Улагай?

Александр слегка смутился от прямого вопроса и потупил взор:

— Сергей Георгиевич — мой отчим.

— Прекрасно! Молодой человек, вам не стоит стесняться такого родства! За свою жизнь я не встречал более безупречного человека и доблестного воина, чем