Шестьдесят килограммов нокаутов - Халлгримур Хельгасон
А по вечерам под окнами Мадамина дома всегда стояла престарелая Метта из Молочной хижины, мать Бальдвина, короля болтунов, и уже не просто надеялась, что ей что-нибудь перепадет, а была в этом твердо уверена: ведь сейчас, когда Халльдоура в одиночку заправляла домом, держала работников и получала выплаты от хреппа за бедняков в подвале, худощавая платочница могла не сомневаться, что ей непременно положат в котомку съестное. Но подходить к дому с переднего фасада она ни за что не хотела, что причиняло немалые неудобства кухарке, так как в окне открывалась лишь одна маленькая створка, и требовалось немалое искусство, чтоб проталкивать сквозь нее картофелины, булочки и колбасы. Для этой цели Халльдоура завела себе подъемник из веревки с крючком, на который подвешивала свертки и спускала вниз вдоль стены. Старушка всегда вилась вслед веревочке, если переиначить старую пословицу, и это зрелище было захватывающим.
Хотя хреппоправителем номинально оставался колченогий мил-бородач Хавстейн, на самом деле действующим градоначальником, по сути, был преподобный Ауртни, хотя в документах такого звания и не было. Во всей этой суете так ни у кого и не дошли руки подать заявку на присвоение поселку статуса города, хотя сейчас ее бы удовлетворили без труда: ведь Сегюльфьорд стал вторым по величине населенным пунктом во всей Северной Исландии, а судя по числу судов в гавани, даже самым большим. Недавно количество жителей увеличилось за год на сто человек; летом оно удваивалось, а когда в порт заходил норвежский флот в полном составе, то возрастало в целых пять раз. (Рекорд был установлен прошлым летом, когда хреппоправитель послал мальчика на гору считать корабли в Затоне, и тот насчитал 158.) Подумать только: завалящий бедняцкий хрепп превратился в город с целыми двумя тысячами жителей! Это многолюдье наводняло все туны и тропки Косы, напоминая праздничные гулянья наших дней. Сколько бы домов ни возводили каждый год – нехватка мест для ночлега все равно ощущалась. Этой весной Гест и другие смастерили около тридцати коек на спальном чердаке у Сёдаля, но в начале сельдевой путины им все равно пришлось сколачивать временные хибарки с еще двадцатью кроватями. Про одного безземельника поговаривали, что в «сельдевую пору» он даже покидал свой домишко, а сам с семьей ютился в старой лодке на приливной полосе – зато всю зиму жил тем, что выручал за сдачу помещения внаем.
Поэтому Геста огорчала категоричность его отца Лауси, после лавины превратившегося в самого упертого человека во всем фьорде. Сдачу внаем коек он назвал «снопродажей».
– Я людям их собственные сны продавать не стану!
– Тогда позволим им ночевать забесплатно, – ответил на это Гест.
Старик быстро повернулся в коридоре, в глазах у него выступила влага, и он прошипел:
– Ко мне в постель и так уже однажды целая гора завалилась, на кой мне еще ночлежники! Хочу, чтоб меня оставили в покое!
– И нищете, – съязвил в ответ Гест.
Тут Лауси взял небольшую паузу на размышление, а потом ответил:
– Кто ест глазами – тот вечно сыт. – И старый фермер кивнул в сторону книг на кровати перед спальным местом Геста.
Преподобный Ауртни хлопотал с утра до ночи: согласовывал то и это, выдавал разрешения или налагал запреты, измерял земельные участки, сдавал в аренду, договаривался и с народом, и с норвежцами. В бумажной работе он был не силен – документы сами ползали у него по столу, порой оказываясь не в той куче, не в своем ящике, а деньги сыпались в кассу без всяких пометок. Оттого злые языки утверждали, что исландская церковь, в чьей собственности находились земли на Сугробной косе, не дополучает того, что полагается ей: с каждой кроны, мол, пара-тройка эйриров капает на новую пасторскую усадьбу, благоустройство подъездной дорожки, напольные ковры, новое пианино, парадные сервизы. Но фактически дело заходило еще дальше, так как, согласно закону, в собственность исландских пасторов поступали все ресурсы церковных земель в их владении, так что доходы от аренды участков полностью шли преподобному Ауртни. Надо же, а он-то думал, что ему не повезло с приходом, когда впервые приехал сюда, и его жена наплакала море слез, рыдая над такой участью. А сейчас это богом забытое захолустье на краю света обернулось самым крупным в жизни выигрышем в лотерею, который выплачивался каждое лето, и каждый год больше, чем в предыдущий.
На столе у преподобного лежали два письма от его начальства – епископа, в которых этот уважаемый южанин требовал более точного отчета о событиях на севере, а также копий договоров и счетов, сведений о доходах и выплатах. Преподобный Ауртни до сих пор не мог найти в себе сил ответить.
Пасторская чета сейчас жила как заморские аристократы: в роскошном двухэтажном доме в лучшем месте города, со слугами и работниками под рукой, дворецким на участке, и в каждом углу у них были блестящие комоды и плюшевые кресла, в гостиных – обои с прелестнейшим цветочным узором, а на стенах – картины под стеклом и в посеребренных рамах. А комнатных цветов стало уже целых шесть! Но самым удивительным людям казалось то, что спать супруги ложились в так называемой ночной одежде. Таких одеяний не знали в стране, где у людей сменной одежды вообще не было, и они спали голышом на дерновых матрасах под набитыми сеном одеялами, чтоб не протереть во сне свои тряпки. А в день стирки они ложились в постель, пока их одежду стирала работница, и часто им приходилось лежать там по два дня, если пора выдавалась сырая и белье долго не сохло.
А еще пастор всегда покидал усадьбу не иначе чем в галстуке, при шляпе и трости, в костюме-тройке и ботинках, начищенных до зеркального блеска. Как же далеко
Ознакомительная версия. Доступно 32 из 161 стр.