Донбасский лабиринт - Булат Арсал

Глава IX

Блатная батарея

Зима, как это стало привычным в Донбассе в последние годы, завершилась «девяносто первого ноября», ни разу даже не намекнув, что между осенью и весной хотя бы иногда должен выпадать снег. Туманы, дожди и слякоть закончились, следом пришла ранняя весна шестнадцатого года. Не было в тот апрель талых ручейков из-под залежалых сугробов, как не осталось к весне даже напоминаний о заносах и бурунах. Может, где-то в балках или глубоких оврагах сохранились остатки сугробчиков и снеговалов, однако в тот год после двухнедельного плотного юго-западного теплодуя степь стала серой от пожухлой прошлогодней травы и будто совершенно лысой с изредка торчащими, ещё безлиственными, одинокими полевыми кустами. Донбасская равнина в который уж раз умиротворенно досматривала свой зимний сон в ожидании скорого бурного пробуждения навстречу нагревающим нежным потокам солнечных лучей. Никакая война с её гремящими траками танков и самоходок, с сотрясающими округу разрывами снарядов, казалось, не была в состоянии побеспокоить её.

Она жила по своему, отведённому самой природой, уставу. Донецкая степь, изрытая морщинами траншей, шрамами бомбовых воронок, со зловонными гнойниками забытых в окопах тел погибших бойцов, как и тысячу лет назад продолжала безмятежно ждать пробуждения, чтобы снова доказать людям, живущим и одновременно убивающим, хоронящим друг друга в её плоти, одну из самых откровенных и печальных истин на нашей планете – Земля принимает каждого, родившегося на ней. Друг, соратник, заядлый враг и даже палач, отправлявший несчастных на эшафот, рано или поздно займут своё место на положенных каждому двух квадратных метрах последнего пристанища. Кто-то возразит, что одни попадут в рай, а другие – в ад. У каждого свои убеждения и своё понимание того, что ждёт человека после смерти. Но земной путь неизменно заканчивается одинаково: время обращает в прах даже самых достойных, напоминая о бренности человеческого существования.

А ещё степь каждую весну демонстрирует возрождение жизни. На месте кровопролитных боёв рано или поздно затянутся, задуются ветрами и занесутся земляным покровом следы сражений, растерянные тела погибших. Новые цветочные поляны покроют красочной мозаикой окружающую ширь, а свежие пашни придадут глубокий вздох земле, уходя вдаль, за горизонт, откуда начнут пробиваться на призыв солнца молодые хлебные колоски, ростки будущих початков кукурузы и подсолнуха. В садах донбасских сёл и в парках городов бурно зацветут каштаны, абрикосы, орехи и множество плодовых и бесплодных, но чрезвычайно цветисто насыщенных растений. Снова вернётся жизнь, а в душах людей снова проснётся любовь…

Вдоль всей линии боевого соприкосновения в течение года отмечались бои местного значения, не переходящие в широкомасштабные мясорубки по всему фронту.

То украинцы попытаются прорваться в Донецк через аэропорт и тут же получат по шапке, то Широкино в очередной раз перейдёт к одной из противоборствующих сторон, то обстреляют большую группу международных журналистов, то люди погибнут на каком-нибудь пункте перехода.

Ясиноватая, Горловка, Дебальцево, Петровка, Текстильщики всё ещё оставались населёнными пунктами, где отмечались более-менее интенсивные артобстрелы.

В мае Седой перевёлся в самоходную артиллерию на 2С1 – «Гвоздику», что, несомненно, изменило характер службы, когда роль заряжающего теперь в руках одного исполнителя, а сам боец уже не просто номер расчёта, а целый член экипажа. Пушка знакомая – та же «Дашка», но на гусеницах. Самоходка, конечно, не танк, но и толкать гаубицу и менять её положение руками не надо. В случае же попадания в башню – всех уравнивает, не оставляя шанса на выживание никому. Почему-то именно это обстоятельство придавало спокойствия перед началом и во время боя. Страх по умолчанию равномерно распределялся между всеми членами экипажа, замкнутыми внутри одной брони и связанными одной задачей, но имеющими каждый собственный набор действий. Командир получил команду извне, передал координаты наводчику и поставил задачу заряжающему. Оптика не подвела. Быстро дослали снаряд в ствол. Закинул следом картуз. «Казённик» сработал на автомате. Орудие заряжено! Выстрел! Механик срочно меняет дислокацию рычагами и педалями, ведь враг не дремлет и тоже ищет цель. Не успел слинять – пиши пропало, а внутри не меньше трёх десятков снарядов, и все надо выпустить точно в цель. Иначе чего мы тут, на этой войне, делаем? Снова и снова бойцы повторяют один и тот же порядок действий, пока не кончатся снаряды. Отстрелян боекомплект? Держи курс до дома – до хаты, где тебе или отбой, или новая партия снарядов. И снова в бой, и всё сначала, как «На поле Куликовом» у Блока:

Боевая кутерьма, конечно, запоминается надолго, хотя, когда выходов становится много, начинаешь не столько путать действия и эпизоды, сколько они сами перемешиваются друг с другом в одно длинное, нескончаемое боевое событие. Запоминается же, скорее, необычность или непохожесть коллектива от других подразделений. Именно это Седой и оставил в своей памяти навсегда о времени службы в гаубичной самоходной батарее лейтенанта Кости Котова.

Подразделение Кота было очень своеобразным именно пестротой личного состава, где в каждом экипаже-расчёте выполняли общую боевую работу бывший милиционер, вчерашний вор-рецидивист, аспирант-серпентолог и разжалованный в рядовые бывший украинский прапорщик-пограничник. Надо отметить, что бывших представителей блатного мира в компании Кота было больше всего. Практически в каждом из шести экипажей по одному, плюс водитель подсобного «Урала» Коля-Коля и сам командир батареи, который во времена студенческой юности поддался искушению нездоровой романтики и загремел на нары на очень много лет.

Звонок на свободу для Кости прозвенел одновременно с референдумом за независимость Донбасса от украинских националистов и бандеровского отребья. Он не выбирал между сторонами и быстро определился с местом в артиллерии, тем более что сразу подвернулось предложение поехать в ближнюю Россию и пройти краткосрочные курсы младших артиллерийских командиров.

К апрелю шестнадцатого Кот заслуженно считался легендой уже Гвардейской Первой Славянской и настоящей грозой всушников, которые там, у себя, злобно называли его «Кот-палач». Сколько свидомых бандеровцев легло навсегда под ударами стволов его батареи, посчитать к тому времени было невозможно, но слава Котова уже разлетелась далеко за позиции бригады, так что ему и в самой Славянской многое прощалось и сходило с рук. Победителей не судят, а все бойцы его команды были именно победителями, что он не один раз подчеркивал, когда сам получал награды и когда подписывал представления особо отличившимся.

Что характерно, ни на огневой позиции, ни в дни отдыха в пунктах постоянной дислокации в столь пёстром коллективе никогда не было даже намёка на