Половодье в городе - Александр Васильевич Малышев

Оля лежала с открытыми глазами. Сначала она вспомнила свою деревню, березы у низкого домика-колодца, крышу и стены которого к осени обметывало изумрудным, кудреватеньким мхом, потом брата, сестренку, что теперь ездила в поселковую восьмилетку. Вспомнив, как радовались родители ее приезду в отпуск, как любовно ухаживали за ней, Оля с легкой тревогой подумала, что сегодня, верней, вчера похожую родительскую заботу и ласку проявили к ней Алексей Капитонович и Таисья Павловна. Эта ненавязчивая, чуткая, тихая забота в глазах их, когда они смотрели на нее, в словах, когда говорили с ней, настораживала, словно они удочерили ее, словно увидели какую-то особенную ее заслугу в том, что она дружила с их Юрой, была на его проводах в армию, а теперь вот согласилась поехать на присягу. Это было в них с первой минуты, когда Оля вошла в людный залец автостанции, а они замахали ей руками, привставая на носки, чтобы их было видно в толпе… Но какая же тут заслуга? Их Юра неплохой парень, сдержанный, с ним легко было дружить. То, что она на проводах была, тоже еще ничего не значит: многие были. И на присягу она поехала по старой дружбе, не придавая этому значения, а оказывается — это значительно, и не только для родителей Юры, но и для посторонних, например, для Валентина Викентьевича. Оля вспомнила интонацию, с какой он произнес «Хороша!», как посмотрел издали блестящими глазами.

«Неужто они считают меня за невесту?» Оля тихо улыбнулась в темноте. На душе у нее было светло и спокойно, как в июне, на рассвете, в росных лугах за деревней.

Церемония присяги состоялась на плацу, белом и ровном, как выглаженная праздничная скатерть. В центр его вынесли знамя части и стол, на который положили список новобранцев и текст присяги. Новобранцы стояли отдельно, все — в парадной форме, с белыми поясами. Оле они показались сначала неразличимо одинаковыми, так что она не могла найти среди них Юру. Алексей Капитонович и Таисья Павловна, видно, тоже высматривали сына, не находили и встревоженно переговаривались. Играл духовой оркестр, играл торжественно и строго; звучали четкие и точно выведенные на белой тишине размашистыми буквами слова команды.

Новички один за другим выходили из строя, читали текст присяги. Те из них, которые наверняка знали, что их родители, сестры, подруги здесь, в ряду гостей, не смотрели в сторону этого ряда, даже и не пытались, и в этой их, пусть временной, отрешенности была какая-то общая, высокая, металлическая нота. Она звучала в голосах читающих присягу, одинаково приподнятых, одинаково молодых, звенела над прямоугольником плаца, в этом волглом, матовом, зимнем дне.

Наконец, выкликнули рядового Староверова. От дальнего фланга строя новобранцев отделилась фигура, очень похожая на ту, что вернулась в него, — строгая, лишенная индивидуальных признаков, в серой долгополой шинели, с белым, туго перехватившим ее поясом, с таким же, как у всех, карабином. Похожим, выученным шагом она вышла к столу, остановилась и стала произносить звучавшие много раз и запомнившиеся чуть ли не наизусть слова. Оля, напрягая зрение, вглядывалась в обрезавшееся, плакатно-торжественное лицо солдата и постепенно узнавала в нем Юру — его черты, его глаза, его голос, неожиданно твердый и сильный.

— Молодец, — шепнула Геля, — хорошо прочитал. Я за нашего побаиваюсь. Он у нас такой стеснительный.

Юра вернулся в строй и точно растаял в нем, вновь стал неотличим от других.

Воздух над плацем потускнел, и посыпался вдруг, потек с неба кисейными занавесями крупный, мохнатый снег. Присяга продолжалась, выходили другие бойцы, но Оля уже не приглядывалась к ним. Она ждала того момента, когда Юра, наконец, получит увольнительную, как и все остальные, и на несколько часов опять станет близким, простым, почти прежним. Лишь мельком взглянула она на Гелиного брата, лишь мельком уловила, как у него от волнения садится и хрипнет голос, порой его совсем не было слышно.

— Ничего, нормально, — удовлетворенно сказала Геля, когда брат ее вернулся в строй. — В колхозе механизаторов чествовали, так он слова не мог выдавить, только все улыбался. А ему красную ленту победителя повязали…

Присяга кончилась, вновь раздались слова команды, музыканты духового оркестра заиграли бодрый марш. Новенькие строем прошли перед частью и слились с ее внушительными рядами. Оркестр смолк, опять прозвучала команда, и ряды рассыпались на отдельные фигуры, похожие, как снежинки, мельтешащие над плацем. Один из солдат, крупно шагая, оставляя на снегу плоские оттиски сапог, подошел, обнял длинными руками Таисью Павловну и чмокнул звонко в щеку, потом обнялся с Алексеем Капитоновичем и со знакомой Юриной улыбкой повернулся к Оле, взял мягко за плечи и, заглядывая в глаза ей, рассмеялся. Он помедлил, может, прикидывал, поцеловать ее или нет, и, наклонившись, смелея оттого, что в этот день ему многое разрешено, поцеловал.

— Это разве служба? Вот у деда твоего была служба — смертельная. Три года на флоте до войны, да три в войну. Он так и не вернулся, потому нет у тебя деда. О том, что там и как было, я от посторонних узнал. Я начинал смазчиком в прядильном цехе, это было в пятьдесят пятом году, и всех, кто вернулся, застал. А они, как сойдутся в курилку, так сразу про войну, другого разговора у них нет. Я столько там наслушался, кажется, сам был на этой войне. Вот один рассказывал, он связистом был. «Кино, — говорит, — это что, в нем и половины не показано. Например, в штабе решили наступать. Они, может, еще и перерешат, может, переменят и планы, и место наступления десять раз, а мне задание: чтобы связь с таким-то пунктом была. Ну, и идешь, тянешь провод. Раз тяну так-то, гляжу — ихние танки и пехота вроссыпь. Что делать? Рядом воронка. Я упал в нее ничком, животом на катушку. Слышу, танк молотит мимо, царапнул гусеницей по краю воронки — земля так и посыпалась… Потом, слышу, шаги. Один, не задерживаясь, мимо протопал, а другой гад остановился, ко мне спускается. Пнул сапогом в бок, проверяет, значит, я ничего — терплю. Руки у меня раскинуты, катушка под дых подпирает. Он затвор передернул — у меня аж в самом позвонке клацнуло, а ведь и вздрогнуть не моги. Все, думаю, сейчас он на всякий пожарный издырявит меня, и кончилась моя катушка. А первый, что мимо прошел, кричит издали: мол, быстрей, Курт, не