Половодье в городе - Александр Васильевич Малышев
Едва Валентин Викентьевич умолк, как заговорил Алексей Капитонович:
— Это что. Вот мне отец рассказывал. Он в железнодорожных частях был. На каком-то узле, едва спровадили они составы с боеприпасом, как немцы пошли шмолять по станции из орудий. Может, пронюхали, что там важные составы, да опоздали трохи. А отец и товарищи его в диспетчерской ждали чего-то. И вроде наплевать им на артобстрел. А планировка там такая была: диспетчерская посередке, а по углам каланча, склады, депо и еще одно здание. И вот каланча вдруг подскочила и грохнулась, склады в щепы, депо брызнуло по кирпичику, четвертое здание в огне. А отец мой — заядлый городошник, и особенно мастер «письма» распечатывать: и поныне с одной биты их сметает. Он видит — такое дело, и говорит: «Все, мужики, конверт есть. Еще попадание в середку, в нас то есть, и будет нам письмецо на тот свет».
Староверовы, Валентин Викентьевич с женой и сыном, Геля с братом и Оля, тесно сдвинувшись, сидели на кроватях по обе стороны стола. В окне, в просвете между кремовых штор, все гуще и мутней синело. Казалось, что слоистый дым папирос и сигарет, которые мужчины, как всегда при застолье, палили одну за другой, вытягивался в форточку и сгущался там, за стеклами, седой и мохнатый от густого, отвесного, беззвучного снегопада.
Оля поглядывала на мужчин-отцов, широко, по-детски распахивая глаза, порой безотчетно увлажняя кончиком языка сохнущие губы. Их рассказы, их изменившиеся лица, голоса — все было для нее новым, все открывало в них непознанное, удивительное. Взять, к примеру, Валентина Викентьевича, куда делась его вчерашняя легковесность, его замашки состарившегося угодника, который все еще считает себя молодым и оттого смешон? Сейчас все это от него отпало, отсеялось, как поддельная позолота, из-под дешевого, поддельного проглянул хоть и простой, неяркий, но уж настоящий металл. Честное слово, слушая историю про связиста, она его видела этим связистом, видела, как он, живой, лежит, будто мертвый, прикрыв своим телом катушку с проводом, а враг стоит над ним и передергивает затвор, чтобы застрелить его так, на всякий случай…
А Юра, пристроившись между Олей и Володей, замерев весь, чутко прислушивался к малейшему, самому сокровенному движению ее. За полтора месяца в казарме он привык к обществу ребят и мужчин и ни разу не сидел с девушкой плечом к плечу. Теперь то, что прежде, до службы в армии, было для него обыденным, повседневным — сидеть с девушкой так близко, что ощутим каждый ее вдох, каждое напряжение мускулов в руке и плече, даже то, как рождается в ее груди и поднимается к горлу этот мягкий, певучий голос, — все это теперь воспринималось как чудо, волшебство. И столь же необыкновенным было видеть так близко, что очертания расплывались, ее упруго изогнувшуюся над бровями черно-атласную челку, крошечную родинку в молочно-нежных молодых складочках под глазом, маленькое ухо с проколотой мочкой и слегка вывернутые наружу, полные, яркие губы…
Хоть и был он всецело занят Олей и тем, что испытывал к ней, а все же заметил, что Володя, если говорит, то обращается непременно к Геле, и голос его, обыкновенно уверенный, даже самоуверенный, звучит странно глухо, полувопросительно. Видно, понравилась ему эта скуластенькая деревенская девушка в джинсах, похожая на паренька, она и ходит-то вразвалочку. А Геля всякий раз недолго, но с интересом посматривала через стол на Володю. В какой-то момент она взяла и переставила початую бутылку с вином, которая, наверно, мешала ей. Юра уловил этот ее вроде бы случайный жест, уловил и подумал, что вот еще одно, общее переживание у него и Володи. А может, они обретают сегодня еще и нового друга — брата Гели. До сих пор этот похожий на сестру, такой же крепко сбитый, замкнутый паренек с заветренным, в бледных конопушках, угловатым лицом был далеко от них — на другом фланге, в другом конце казармы. А теперь вот сидит с ними за одним столом, слушает, о чем говорят отцы, и рассеянно улыбается. Порой глаза его задерживаются на Володе и сестре, и в них мерцает все так же неопределенная улыбка. Теперь уж наверняка они будут дружить втроем. Вот и в казарму вернутся вместе, и отныне каждый, если вспомнит сегодняшний день, непременно вспомнит и товарищей своих в нем, Олю, Гелю, родителей, тесный номер гостиницы и седые, пушистые от снегопада сумерки за окном. Это отныне их общий день, общее воспоминание…
Таисья Павловна выбралась из-за стола, встала у окна, обмахиваясь платочком. Потом повернулась и сказала:
— Вечер-то как по заказу, а вы с нами, стариками, скучаете! Шли бы да погуляли.
Молодежь точно ждала этих слов. Оля спохватилась, что скоро уж ехать, Юра посмотрел на часы и покачал головой. Геля ахнула тихонько: «Время-то летит!..»
Они столпились в прихожей, разбирая одежду и шапки. Через минуту стало в номере тихо, пусто и странно неуютно. Четверо родителей некоторое время сидели молча, утратив вдруг интерес ко всему, даже к тому заветному, о чем только что наперебой вспоминали. Некому стало рассказывать о том, какими они были в свои молодые годы.
На углу Юра придержал Олю за локоть.
— Что ты?
— Постоим немножко.
— А они как же? — Оля кивнула вслед Володе, Геле и Коле.
— Не пропадут. Пусть одни походят.
Юра говорил тихо, доверительно, наклонив к ней смуглое, темное сейчас лицо, и в длинной шинели своей и армейской ушанке выглядел выше и взрослей, чем полчаса назад, за столом.
Снег плыл и плыл на город широкими кисейными пологами, которые то повисали вертикально, то колыхались и вытягивались под ветром. Мягкими, воздушными стали очертания крыш, оград в белой бахроме, деревьев; мягко звучали на узких, покатых, засугробленных улицах шаги прохожих и фырканье машин, и с этим мягким, прохладным, зимним поразительно сочетались четкие золотистые и голубые прямоугольники освещенных окон, выступы какой-то старой кирпичной стены в глубине полутемного двора, магазин, похожий на аквариум. Геля и два солдата по обе стороны от нее переходили из одного круга света под фонарем в другой, меньше предыдущего, и сами становились все меньше, все удаленней.
— Вот так, — сказал Юра удовлетворенно и повлек Олю