Половодье в городе - Александр Васильевич Малышев

пускай, пусть врывается, — думает он обнадеженно, — пусть сломает все, перепутает день с ночью, утро с вечером, сна лишит, только уж поскорей бы…» Порой его охватывает такое нетерпение, что кажется, то, настоящее, уже происходит, уже началось именно там, где его нет сейчас: в поезде Ленинград — Горький, что шипящим, укрощенным Змеем Горынычем около полудня замирает на две-три минуты у вокзала, под переходным мостом, поздно вечером, на всех улицах города… А он в это самое время работает: вниз, в подвальный этаж, с пряжей в ящиках, вверх, с цевками и патронками, возвращенными из ткацких цехов; вот сию минуту, когда он сделался вдруг дежурным сразу на два цеха, за пределами фабрики, на одноэтажных деревянных улицах, на площади, — везде, где отсутствует он…

Игорь напряженно соображает. «Вообще-то дежурства эти так, на всякий пожарный, — объяснял Митя. — Это в войну и после, дедушка рассказывал, и воры сюда наведывались, и вредители, а теперь нет».

И верно, обыкновенно ничего такого не происходит. Солнце освещает окна цехов сначала с восточной стороны, выстилает по всей длине боковой тропы опаловые полосатенькие дорожки, а к полудню их сворачивает. Полнятся янтарным блеском западные окна, солнце стоит прямо над крышей фабрики. Уходят ремонтировщики, уборщицы, обметчицы машин, только сверчки перекликаются в безлюдных цехах и коридорах. Постепенно блекнут и начинают синеть восточные окна, а от западных тянутся к машинам низкие лучи, сначала розовые, потом красные, и, наконец, алые снопы закатного света прорубаются между «ташкенток», отбрасывая их тени на торцы машин следующего ряда…

Несколько раз Игорь порывается уйти, но что-то удерживает его, не пускает. «Нет во мне твердости, смелости нет», — думает Игорь и идет к ремонтировщикам. У тех дело движется к концу, видно, легкий ремонт выпал. Один из ремонтировщиков — молодой, ловкий, с темными усиками, свисающими по углам рта, — кивает Игорю.

— Маячишь?

— Дежурю.

— А старший пробега́л?

— Туда и обратно.

— Ну, и все тогда. Мотай удочки.

«И в самом деле». Игорь минуту еще колеблется и для очистки совести идет через тот, другой цех. Идет с каждым шагом все решительней, смелей и — останавливается. Впереди, метрах в трех от него, сидит на подоконнике девушка с толстой книгой на коленях, так сидит, словно она уж неделю тут. Она в косынке и вязаной кофточке, в юбке из джинсовой материи с вышитыми на подоле красными цветочками, в сапожках на высоком каблуке.

— Ты что здесь делаешь?

Девушка складывает книгу, засунув палец между страниц, мгновение смотрит на Игоря светло-карими, золотистыми глазами по-детски невинно, удивленно.

— Как что? Дежурю.

Поразительно! Врет и не моргнет даже. Игорь на секунду-другую готов поверить, что старший дежурный пробежал, не заметив ее. А может, она по надобности уходила, а он в это время и пробежал?

— Привет, — говорит Игорь с коротким, нервным смешком, — я ваша тетя. А что это старший дежурный тебя наискался?

— Когда? — Тень тревоги и смущения на широконьком, крепком, как яблоко, лице девушки.

— Да только что. Еще мне наказал: пригляни за этим цехом.

Девушка пожимает плечами, но голос ее звучит не совсем уверенно:

— Уж не знаю. Я все время тут… была…

Игорь садится на подоконник, и девушка чуть-чуть подвигается, хотя окно широкое и места достаточно, тут в перерыв почти вся бригада съемщиц сидит, сидит и чирикает, напоминая Игорю стайку воробьев на ветке акации или ласточек на проводах. Некоторое время он молчит, глядя куда-то вниз, недоверчивая усмешка комкает его губы.

— Слушай, — поворачивается он к девушке, — мне-то зачем темнишь? Ведь я не начальник, докладную писать не стану, объяснительной не потребую. Тебя же сапожки выдают. Грязь на них не обсохла, вон и крупинки льда не успели растаять…

Щека девушки, обращенная к Игорю, розовеет, словно кто-то в кумачовой рубахе сел рядом с ней. Она наклоняется, разглядывает озадаченно свои сапожки и поджимает ноги.

— Попалась, — вздыхает она и уголком глаза косится на Игоря. — Заметливый ты больно.

— Я не люблю, когда врут.

— Будто я люблю? Приходится.

— Вот и не надо. Так и скажи, что проспала, бывает.

— И совсем не проспала. Я, хочешь знать, еще в четыре утра поднялась.

Игорь отвечает недоверчивым взглядом. Выпуклая, пушистая, как персик, щека девушки опять розовеет.

— Че слово. Маме помогала. Потом побежала на дорогу первый автобус ловить, а его, первого, что-то не было, пришлось восьмичасового дожидаться…

Очень возможно, что теперь она не сочиняет, и подтверждение этому — сам ее облик: невысокая, круглая, плотненькая, смуглые и крупные крестьянские руки, деревенский, здоровый цвет лица.

— Так ты из деревни сюда бегаешь?

— Не, я вообще-то в общежитии. На выходные домой езжу.

Так вот почему не встречал он ее ни на танцах, ни в кино, иначе бы непременно запомнил. Игорь не думает о том, почему «непременно», но ему делается жалко, что эта девушка на выходные исчезает из города.

— А что за деревня?

— Сорвачиха.

Игорь напрягает память. Кажется, есть такая где-то в глухом углу района, далеко от междугородных дорог. Чего она там нашла столь уж интересное, что ни одного выходного и праздника не может провести вне этой самой Сорвачихи?

— Чай, скука там?

Девушка отвечает, не думая, задорно, с обворожительной улыбкой:

— Я что-то не заметила.

И скучно делается Игорю, скучно оттого, что эта девушка, свежая, искренняя, душевная, там, в богом забытой Сорвачихе не вздохнет даже о танцах, кино, кафе, о нем, наконец, — фабричном пареньке, у которого еще нет подруги и которому, если бы не эта Сорвачиха, она могла стать подружкой…

— Что уж там у вас особенного?

— Да ничего… Клуб есть маленький, мест на тридцать. Дом, семья…

— Семья?

— Ну, родные. Мама, сестренки, братишки…

— А отец?

— Он с нами не живет.

«И с нами не живет», — едва ли не радуется Игорь этому печальному совпадению. Ему чудится, и тут есть что-то сближающее их, и уже не первое, первое — фабрика, воскресное дежурство в смежных цехах. Игорь сбочку, так, чтобы