Половодье в городе - Александр Васильевич Малышев
Сейчас бы бродить, жмурясь от весеннего солнечного блеска, дышать прохладным, как льдинка, волглым ветром, трогать всякое встречное деревце, здороваясь с ним, а еще — усмехаться на вездесущих ребятишек, что пускают в ручьи самодельные кораблики, а то и просто спичечный коробок или щепку, а еще — любить всякую встречную девушку за то, что веснушки высыпали у нее на переносье, нежные, как цветочная пыльца, что глаза ее переполнены светом и ямочки играют на щеках… Нынче непонятное, небывалое творится с Игорем. Чуть не все девушки нравятся ему, даже и дурнушки, на которых его разборчивые дружки и смотреть бы не стали, — даже и в них Игорь угадывает каким-то особенным, непривычным чувством милое, притягательное, хорошее. И он останавливается с разбега, оборачивается и так смотрит вслед, будто само счастье его уходит бездумно вверх по улице, упруго перебирая голенастыми ногами в узких, облегающих сапожках. Недавно, например, он стоял у кинотеатра, ждал, когда начнется сеанс, и мимо прошли две девушки, и он посмотрел им вслед, и одна точно ощутила его взгляд, обернулась растерянно, удивленно, смущенно улыбаясь, краснея, и спросила ласково: «Ну, что ты?» — и, не дождавшись ответа, отвернулась, прошла несколько шагов, опять оглянулась, теперь уж вместе с подругой: «Ну, что ты?..» И еще раз оглянулась, уже на взгорочке, у магазина, и ему опять послышалось, хотя он никак не мог услышать на таком расстоянии: «Ну, что ты?..»
Игорь не столь наивен, чтобы рассказывать об этом своем состоянии кому-нибудь из приятелей. Он приглядывается к ним, ищет в них такое же, похожее — и не находит. Или они умело прячут это под напускным, грубоватым, насмешливым, или… такое творится только с ним, да вот с голубем еще.
«Почему не со всеми? — думает Игорь, хмурясь. — Хорошо это или плохо?..»
Он вроде бы подготовился, чтобы не томиться на дежурстве: взял завтрак — бутерброды с плавленым сыром и термос с чаем, захватил детектив потолще и непочатую пачку сигарет. И вот — три часа отдежурил, а завтрак съеден скорей от скуки, чем от желания есть, и чай выпит, от курева уже нехорошо во рту, а детектив он так и не раскрыл, хотя носит его под мышкой, — читать не тянет, голова-то совсем другим занята.
«Участок» Игоря — прядильный цех на третьем этаже фабричного корпуса, верней, часть его от одного лестничного пролета до другого. В обычные дни Игорь здесь обслуживает большой железный подъемник. Дело несложное, как раз для выпускника средней школы. В гулкой металлической кабине Игорь возит все, что придется: ящики с цевьем, готовую пряжу, запасные части к машинам. Иной раз прокатит приятелей своих, тем в охотку. Восемь часов вверх-вниз, вверх-вниз, от подвального этажа до самого верхнего, пятого по счету, который размещается в четырехугольной кирпичной башне и занят под склад запасных частей для прядильного оборудования. В минуты, когда работы нет, он сидит на стуле у открытых дверей подъемника, уткнувшись в книгу, или болтает с друзьями-погодками: электриком Славой и смазчиком Митей. Все трое не жалеют, что не решили еще, на кого им учиться, и пошли «додумывать» на фабрику; все трое с чувством некоторого превосходства, чуть свысока, как и положено уже работающим, приносящим пользу, говорят с теми из одноклассников, что учатся в техникумах и вузах и приезжают домой на каникулы. Как же, они студенты, то есть еще нахлебники, а мы дважды в месяц получку приносим, мы — рабочие…
В цехе безлюдно, если не считать ремонтировщиков, которые у противоположной, западной стены разобрали машину до станины и теперь потихоньку собирают, заменяя износившиеся детали или подтачивая их, налаживая. Там звякает металл, блекло-желтым светом исходят лампочки в цинковых абажурах, похожих на корытца, идет неспешно, нога за ногу, разговор о всяких житейских случаях.
«Может, в ремонтировщики податься? — думает Игорь. — Если что, в ткацкую, там интересней…»
Но это он думает не всерьез, а просто чтобы отвлечь себя. И на подъемнике ему неплохо. Старик, которого он сменил, лет десять пребывал в этой должности, с нее на пенсию ушел. Под мыслью о работе, как под тонкой кожицей, жарко пульсируют другие, тревожные, сильные. Игорь так себя чувствует, точно он стал вдруг нагим, беззащитным и теперь всему подвержен, всему открыт. Известное дело, что такое пойти на фабрику после школы. Здесь совсем иная жизнь — грубая, откровенная. То, о чем в школе не очень-то принято говорить, что больше подразумевается, чем принимается во внимание, на фабрике выступает во всей предметности своей. Шагнув через порог проходной, Игорь мгновенно перешел из круга сверстников, однокашников, почти во всем ему равных, в общество людей взрослых, бывалых, которые старше его и умом, и сердцем, и житейским опытом. Они с Игорем не церемонились, как школьные учителя, куда там…
Женщины и девушки на фабрике преобладали, и все, даже и сверстницы, обходились с Игорем насмешливо, снисходительно, нисколько перед ним не стеснялись. Говорили что думали, поступали как хотели. В цехах было жарковато, и работницы об одном заботились — чтобы не носить на себе лишних тряпок. После «глухих», целомудренных платьев и фартуков старшеклассниц тонкие ситцевые платья с глубокими вырезами, часто без рукавов, да еще и просвечивающие, когда прядильщица стояла возле окна, вгоняли Игоря в краску, так что через цех он ходил, потупляя глаза. «Как монашек», — сказала о нем рыженькая дерзкая съемщица.
Надо было обвыкнуть, поставить себя. Игорь у ребят, что раньше его пришли на фабрику, перенял манеру держаться нарочито взросло, многозначительно, делать вид, что все ему тут нипочем. Ему так это удалось, что напускное безразличие перенес он и в клуб на вечера танцев, в кино, в отношения с прежними одноклассниками. Очень устраивала его эта манера, удобно было прятать под ней настоящего себя — семнадцатилетнего, чувствительного, ранимого, мечтающего о какой-то особенной, верной дружбе, как у Герцена и Огарева, и красивой, на век, любви… Он и сам не заметил, когда защитная эта и такая вроде бы надежная корка начала трескаться и отваливаться с души, словно старая штукатурка… Может, еще в феврале, когда он шел на работу и слепнул от резкого блеска снега, испещренного синими тенями и золотыми бликами, от круто-синего, будто летом, солнечного