35 июля; Но это не точно. Повести - Аня Фёдорова

Наш двор – это как будто Форт Боярд, только из пяти пятиэтажек. Наш двор – потерявший лоск, но не силу Форт Боярд, который защищает меня, по мнению бабушки, от опасного мира. Если раздать роли в нашем форте, то моя бабушка – мудрый старец Фура, а баба Нюра, соседка с первого этажа, – её Паспарту. Ни первая, ни вторая не хочет, чтобы я покинула стены крепости, ни первая, ни вторая не смогут меня остановить.

С одной стороны за домами трасса и, как говорит наш обэжэшник Лопата, нерегулируемый перекрёсток. Летом по трассе наперегонки ездят фуры, гружённые арбузами. Иногда гонки эти ничем хорошим не заканчиваются – грузовики трутся боками друг о друга или врезаются во встречные машины, переворачиваются и падают набок, арбузы рассыпаются и трескаются, пацаны из нашего двора бегают собирать то, что от них осталось. Когда во дворе становится совсем скучно и играть в «казаки-разбойники» пацанам надоедает, они идут бегать через дорогу. Пацаны перебегают трассу туда-обратно, их задача – пробежать как можно ближе к едущей машине, но так, чтобы она не сбила. Удача улыбается не каждому, тогда его друзья просто глазеют на кишки. Тоже, можно сказать, развлечение.

С другой стороны дома́ служат преградой на пути к вечернему базару – коварному месту. Вечером, когда продавцы одежды, мяса, хлеба и сладостей уходят домой, на их места приходят бабушки с лицами говорящего камня из «Пещеры золотой розы». Они продают Dirol и Orbit поштучно, жвачки с голыми девушками на вкладыше, шоколадные и обычные сигареты и, конечно, семечки. Из всего меня интересуют семечки, хотя девушки в мокрых майках очень красивые.

Пятьдесят копеек – маленький стаканчик, полтора рубля – большой. Блестящие чёрные скорлупки, иногда солоноватые на вкус. Бабушки вполне могут солить семечки слезами.

Почему они плакали? Моя бабушка вот никогда не плачет, мне кажется, она просто не умеет. Может, в жизни женщины есть ограниченное количество слёз, которое можно пролить? Может, моя бабушка уже всё выплакала, и у неё ничего не осталось? Может, тогда и мне стоит поднажать: если много плакать сейчас, то дальше слёзы кончатся?

Ещё одна стена нашей крепости защищает двор от карусели соседнего двора. По мнению бабушки, карусели равно опасность. Груда железяк, с которой сыплются краска и дети.

Мальчик из параллельного класса как-то ослушался свою бабушку, сел на карусели, попросил закружить его до головокружения, закрыл глаза, отпустил руки от поручней, поднял ладони вверх, чтобы почувствовать ветер – и выскользнул из гладкого металлического сиденья на прибитую к земле пыль. Ему кричат:

Только не поднимай голову! Только не поднимай голову!

Он лежит на земле, ему ничего не слышно, он чуть-чуть привстаёт на локти и, сдерживая слёзы, говорит:

Чего, блин?!

Карусель даёт ему подзатыльник, чтобы не повадно было. Приезжает скорая, увозит мальчика в больницу. В ту же больницу через полчаса доставляют его бабушку. Мальчик попадает в больницу из‑за удара, бабушка попадает в больницу из‑за удара. Так карусель за один раз укладывает двоих.

Бабушку откачали, мальчика откачали. Только после того случая мальчик сделался дурным. Первое время он продавал билеты на карусели: листочек акации – один круг, подорожник – безлимитный абонемент. Потом у мальчика появился автомат, деревянный, он его носил на брезентовом шнурке через плечо. Мальчик выходил с автоматом во двор, прицеливался, и, зажмурившись, расстреливал пустую карусель:

Тра-та-та-та-та-та-та-та!

Мир за пределами двора – просто кошмар. Но и внутри небезопасно. Наш дом ещё ничего:

1. В третьем подъезде на третьем этаже живёт наркоман

2. Во втором подъезде на первом этаже – тётка, которая торгует самогоном

3. Во втором подъезде на первом этаже обитают души убитых, которых бандиты зарезали накануне их отъезда на ПМЖ в Израиль

4. Подвал около четвёртого подъезда занимает Бомж Толян

Вот в Ирином доме – целых пять подъездов криминальных, как говорит моя бабушка, личностей:

1. В первом подъезде на втором этаже живёт мент – гаишник, который берёт взятки

2. На пятом этаже второго подъезда снимают квартиру девушки с арбузной трассы

3. В третьем подъезде на втором этаже квартира Наташки-Бомжихи

4. В четвёртом подъезде на третьем этаже сплошные наркоманы

5. На третьем этаже пятого подъезда живёт Ира. Ирин дедушка пьёт по-чёрному и бьёт бабушку Иры

Я знаю, что Ира знает, что я знаю, и моя бабушка тоже. Ирина бабушка знает, что и я, и Ира, и моя бабушка знаем, что дед Иры пьёт и бьёт её. Все всё знают, но делают вид, что ничего не происходит. И в их квартире ничего не происходит, и в их подъезде ничего не происходит, и в нашем доме ничего не происходит, и в нашем дворе тоже ничего не происходит, и в Энгельсе, и в Саратовской области, и даже в Саратове.

Мы ходим друг к другу в гости. Ко мне – по будням, когда бабушка и дедушка на работе. К Маринке – когда её мама на заводе. К Ире можно когда угодно, кроме дней, когда её дед уходит в запой. К Лене, которая приехала из Саратова на лето, мы в гости никогда не ходим. Потому что её бабушка и тётя считают нас необразованной шпаной. По их мнению, приличные девочки из хороших семей учатся в классе с углублённым английским, играют на скрипке, их родители руководят своей фирмой и возят детей в Диснейленд. Лена раз в неделю учит немецкий, Микки Мауса смотрит по телевизору, а её родители получали зарплату консервами. Но Лена живёт в Саратове, а значит, по мнению её бабушки и тёти, она на порядок выше, чем мы.

Больше всего мне нравится у Иры дома, потому что её бабушка жарит пампушки с хрустящей корочкой, пирожки с луком и яйцами, печёт торты с голубым мятным кремом и разрешает разводить в трёхлитровой банке пакетик Yupi c ананасовым вкусом. Моя бабушка не любит жарить пирожки с луком и яйцами, она говорит:

Малыш, ты же знаешь, я тебя люблю сильнее всех на свете, но этот лук с яйцами – это не начинка, а мазня, резать – только ногти портить! Ирина бабушка не работает, вот пусть она тебя угостит.

После этих слов бабушка берёт нарядный пластиковый пакет с клубничками, достаёт кошелёк, вынимает из него пять рублей и вкладывает потрёпанную бумажку в мою ладонь, чуть-чуть щекоча её своими алыми наманикюренными ногтями.

Пять рублей для меня не стопроцентная замена пирожкам, пампушкам и тортам с голубым мятным кремом, но всё лучше, чем ничего. У Маринки вот вообще нет ни пирожков, ни денег, ни бабушки.

Ирина бабушка – председательница дачного кооператива на общественных началах. Ирина бабушка собирает взносы, ищет непьющего сторожа, придумывает новое средство от медведки и составляет расписание поливных дней. Если у кого-то в саду украдут всю редиску или потопчут картошку, именно она бежит в милицию.

Летом расписание нашего дня следующее:

Утром – мы на улице.

В обед – у меня дома едим конфеты из бабушкиных запасов.

Вечером – у Иры или Маринки. Приходим поглазеть на их чайные грибы, нам быстро надоедает, и мы выходим во двор.

Когда мы дома, мы смотрим «Зену» или «Геракла», слушаем «Вкусные истории». Телек – наш собеседник: монотонный, с резкими криками рекламы, гнёт свою линию в любых разговорах. На улице мы слышим обрывки передач, звуки которых доносятся из открытых окон. Когда мы не рядом с телевизором, мы обсуждаем то, что по