Половодье в городе - Александр Васильевич Малышев

— А мне есть что, Кириллыч?

Старому почтальону понятно, почему она беспокоится. Очень уж ее родители настроены против этого «кавалера». Попадет письмо к ним — скандал. Но вот как она всякий раз угадывает?

«И откуда это в девке? — думает Кириллыч, пряча конверт в ту пачку газет и журналов, которую нести ему по размякшему, рыхлому зимнику до самой Иванихи. — Или верно говорят — сердце чует? Какое же надо иметь сердце, какой большой любовью гореть к человеку, чтобы такое чутье было! Счастлива-то кем — Витькой Жигаловым! Тем самым, который и на сады совершал набеги, и в бане устроил взрыв, и трансформаторную будку едва не спалил, ну, оторва, да и только. Выходит, углядела в Витьке такое, что все просмотрели. Чего же это, интересно?»

Старик вспоминает историю с сараем. Случилась она давно, когда сам Кириллыч проживал в Иванихе. Этот проказливый пацаненок страсть как любил прыгать в сугробы с ветхого сарая Кириллыча, за которым ветер словно нарочно наметал самую высокую в селе гору снега. Витька сначала забирался на ограду, с ограды — на искривленный ствол березы, а потом уже — на крышу. Здесь он разбегался и прыгал, по самые уши увязая в сугробе, и выбирался из него хохоча, руками и ногами разбрасывая снег.

Однажды крыша, сколоченная из старых досок и крытая толем, не выдержала и проломилась. Витька и Димка Бакланов пролетели внутрь сарая и только чудом не повредились.

Незваных пленников Кириллыч освобождал сам. Он отомкнул замок, распахнул двери и вывел одного за руку, другого за ухо. Димку он отпустил — тот впервые оказался на его сарае, а Витьку привел к матери. Утром пришли двое шабашников и залатали крышу. Был бы у Анны свой мужик, не стала бы она тратиться на шабашку… Первоклассным плотником слыл ее Степан, но пропал без вести в годы войны, и работала она скотницей, и троих детей поднимала на скудные свои трудодни. Кириллыч узнал от шабашников, сколько взяли они с Анны, пользуясь ее вдовьей долей, и вернул эти деньги.

— Мне лишнего не надо, — сказал он. — Все одно сарай бы перекрывал. Так что возьми, тебе сгодятся… А своего приструнь. Нехорошо, когда фамилию его отца по всяким пустякам называют…

«Ну, и что? — продолжает думать Кириллыч. — И ничего особенного. В этом еще человека не видно… Интересно, встретит сегодня Таня или нет?»

А Таня в это самое время прибежала с фермы домой и, сбросив сапоги с ног, расстегивая тужурку, идет в угол комнаты. Там, на стене, за радиоприемником висит календарь в один лист, и до самой середины марта на нем крестики и кружочки. Таня берет карандаш с подоконника, аккуратно перечеркивает вчерашнее число и еще раз пересчитывает дни, идущие от последнего кружочка.

— Четырнадцать, — шепчет она. — Значит, сегодня, если, конечно, там все нормально.

Таня покусывает тупой кончик карандаша и вздыхает.

Но недолга грусть в двадцать лет, когда нет для нее серьезного повода. Сегодня Таня — хозяйка в доме. Мать осталась на ферме, братишка в школе, а сестренка в детсаде. Таня деловито снует по комнатам, а комнаты светлы от солнца, по потолкам бежит оранжевая рябь — отраженный блеск лужиц и ручьев под окнами в палисаде.

Таня моет посуду. Тарелки и миски так и мелькают в ее проворных руках. Она наклоняет голову то к одному плечу, то к другому — любуется работой своей, а сама прислушивается к треску бензопилы, доносящемуся с улицы, от нового сруба Лысиных. Звук совсем как у мотоцикла, только не двигается с места. Хорошо бы эти люди с бензопилой пришли к Анне Жигаловой, а то ей дрова привезли, да все такие кряжи, что надорвется она, а не распилит. Таня еще вчера пыталась помочь ей, но проку было мало. Вот если бы отец за это дело взялся, но как ему сказать и себя не выдать? Тот же звук бензопилы вызывает в Тане, вернее, усиливает и постоянную думу ее о Вите Жигалове. Скоро год этой думе, а конца ей все нет, и сколько в ней одной надежд, и тревог, и воспоминаний!

Когда-то и для Тани был он просто Витькой. Кидался крепкими снежками, задирал ее на вечеринках и танцах в сельском клубе, и так было до позапрошлой весны. В горячую и скорую ту весну Таня осталась как-то вечером на ферме: сторож заболел, и доярки дежурили по очереди. Весь вечер слышала она, как в темнеющем поле за ручьем упрямо сверлит тишину трактор, замолкая всего лишь на какие-то минуты и снова тяжело, натужно стуча мотором. Давно отзвенели жаворонки, угомонились грачи в своих гнездах, поредели освещенные окна, а трактор все ходил вдали, то приближаясь, то затихая, посвечивая огнями из прозрачной майской ночи.

Таня не заметила, когда он совсем замолк, занялась работой, но тут раздались шаги во дворе, девушка еще подумала, кто бы это мог быть, разве мать пришла проведать? Хлопнула дверь, и кто-то спросил чужим, сиплым голосом:

— Есть тут кто?

Таня вышла из-за перегородки, встревоженно вскинула ресницы. Прислонясь к двери, прорезанной в воротах, стоял перед ней Витька — черный, осунувшийся, с воспаленными глазами, весь — от сапог до соломенного вихра на затылке — покрытый пылью.

— А, ты здесь, — сказал он. — Попить дай. А то и до дома, кажется, не дойду.

Девушка направилась к бачку с водой, но передумала, повернула в комнату, где переодевались доярки и лежали на столе несколько старых «Огоньков», вынесла свой бидончик с молоком, С этим бидончиком в руках остановилась перед Витькой.

— Вот, пей. Так это ты там работал?

Витька не отвечал — он спал стоя.

Таня растерялась. Как быть? Вроде неудобно оставить его так спящим, прислонясь к двери. Значит, надо будить, а будить жалко — устал человек. Оно ведь и неудивительно: от самой зари в поле. Может, разбудить, дать напиться да и уложить здесь, на ферме?

Кто знает, сколько бы еще топталась она беспомощно возле Витьки, но тот сам проснулся: обмякшее во сне тело его начало сползать вдоль косяка на землю; он вздрогнул и разлепил веки. Увидев девушку перед