Характер морской - Василий Степанович Кучер

Во время войны один из наших больших транспортов вывозил раненых воинов, детей, женщин из осажденного Севастополя. Транспорт сопровождал отряд малых кораблей, в числе которых был катер капитан-лейтенанта Виктора Евгеньевича Чауса, отца Толи. Далеко в море фашистская подводная лодка подстерегла транспорт и выпустила по нему торпеду. Спасения, кажется, не было. Но капитан-лейтенант Чаус преградил своим кораблем путь торпеде. Он сделал это молниеносно, с точным расчетом. Командир был в рубке один, ему никто не приказывал и не подсказывал сделать это. Сердце и разум так приказали. Прозвучал взрыв страшной силы. Транспорт был спасен, но катер и его экипаж погибли.　

Толя видел, как побледнела Наталья Васильевна. Ему даже показалось, что она пошатнулась.　

А командир продолжал:　

— Толя стал нашим воспитанником, военным моряком. Ни он, ни мы все никогда не забудем, что на нашем знамени горит капля крови капитан-лейтенанта Чауса. Отныне лучших учеников вашей школы будут принимать в пионеры здесь, на корабле, под этим знаменем. Толя Чаус! Покажите гостям свой боевой пост, кубрики.　

Долго ходили ребята по кораблю. Они увидели кубрик, где живет Толя, узнали, что трудные уроки помогает ему готовить мичман Гром, а проверяет, порой, выполнение заданий сам командир корабля. Оказалось, что Толя изучает радиодело. Мальчики искренне позавидовали юному моряку, для которого крейсер был второй большой и сложной школой.　

Уже добрый час мы шли полем, а я все не осмеливался спросить Максима Чепурного, почему он так пренебрежительно относится к автомобильному транспорту. Везде машины, мотоциклы, вся страна прочно встала на моторы, а он, молодой инструктор райкома, в недалеком прошлом военный моряк, знающий толк в могучих двигателях, игнорирует автосвязь. Еще в райцентре Максим категорически отказался искать какую-нибудь машину. По дороге нас обогнали, наверное, пять грузовиков и все останавливались, предлагая подвезти, но Чепурной был непреклонен. Он повторял одно и тоже.　

— Нам близко, дойдем…　

Желтые полуботинки его запылились, но складка на матросских брюках была все такая же острая и ровная, как в начале пути.　

— А вы, Максим, много лекций читаете? — полюбопытствовал я.　

— Нет, я в райкоме недавно, лекции только что подготовил, по сути — начинаю лишь. А то больше по выборам ездил, на разные обследования. Разве вам Косогон ничего такого обо мне не говорил?　

— Нет, не говорил.　

— Удивительно, — повел густыми бровями Максим и закурил.　

Я начал вспоминать, о чем рассказывал мне секретарь райкома Косогон, но так и не нашел ничего неприятного для молодого инструктора райкома. Говорили о селе Чубинцы, в котором я давно не был, а теперь снова собирался заглянуть туда. Там колхозники построили электростанцию. Седой морской волк Корней Лихолат вложил в это дело свою немалую лепту. Трудится, горит старый Лихолат. Вспомнили мы и прославленного тихоокеанца, моряка Павла Головаху, который собирал когда-то с разбитых немецких танков части и привозил к строившейся электростанции. Сейчас он бригадир. За высокий урожай сахарной свеклы его орденом наградили. Растут чубинцы, богатеют. Стоит к ним заехать.　

— Они у нас словно наглядная диаграмма, — засмеялся секретарь райкома и потянулся к телефону, чтобы вызвать машину.　

— Не надо. Я бы хотел пройтись полями.　

— И то хорошо. Там красиво, — легко вздохнул Косогон. — С охотой пошел бы и я, но сейчас бюро. Люблю этот край. Поля, дубравы, широкая роща. Но подождите. Сегодня в Чубинцах какая-то лекция по плану. Они уже несколько раз звонили. Туда наш инструктор должен ехать, Максим Чепурной. Это его участок.　

— Но он, наверное, на машине?　

— Не думаю, — возразил Косогон, — здесь близко. Да, кроме того, наш инструктор не очень охоч до машин. Какой-то он у нас антимеханизатор, хотя на крейсере имел дело с очень сложной техникой.　

— Почему же антимеханизатор?　

Косогон промолчал. Он связал меня по телефону с Максимом Чепурным и, прощаясь, как-то лучисто и тепло, но немного лукаво улыбнулся:　

— Вы сами у него обо всем легонько расспросите. По дороге…　

Так мы и тронулись с Чепурным в Чубинцы по-над густой стеной озимой пшеницы, которая уже цвела и горячо дышала, переливаясь широкой волной до самого горизонта.　

Максим затоптал окурок, вдохнул полной грудью пьянящий воздух.　

— Значит, Андрей Петрович так ничего и не сказал? — повторил он свой вопрос.　

— Нет. Он только намекнул, что вы почему-то машин не любите.　

Максим сорвал стебель, хлестнул себя по коленке.　

— Хитрый. Намекнул, и все… Вот оно лежит, то село злосчастное, — показал рукой Максим.　

— Волица?　

— Волица. Все из-за отчетно-выборного партсобрания в этой Волице произошло. Я хотел, как лучше, а вот, не вышло. Позвонил я утром в Волицу, чтобы выслали машину. Думал еще Остапа Кострицу подбросить в Чубинцы. Это — старый большевик, теперь он директор банка. Проходит час, второй, третий, нет машины. Подождал немного, опять звоню. Говорят — выслали. А тут — дождь. Да какой дождь! Потоп! Звоню снова. Ни слуху ни духу. А время летит. Я к Кострице в банк. Нет. Я на квартиру — нет. Вот беда. Звоню в Чубинцы. Застряла, говорят, твоя машина, трактор ищут. Ну, раз трактор, значит — полундра! А люди собрались, ждут меня. Что делать? Дождь льет. Время упущено. Я и не поехал, сорвал собрание, — глухо заключил вдруг Максим.　

— А Кострица?　

— О, нет! Кострица не сорвал, — тихо проговорил инструктор. — Кострица встал еще до рассвета, палку в руки и пошел этой дорогой, где мы идем. Он будто знал, что будет шторм и ни одна машина не пройдет. Пришел в Чубинцы рано, осмотрел все фермы, поговорил с доярками, побывал у некоторых колхозников дома, прочитал отчет секретаря парторганизации, зашел в школу к учителям, в библиотеку, хотя дождь уже лил как из ведра.　

Понятно, что к началу собрания чубинское хозяйство было у него как на ладони. Поэтому и провел он его хорошо, задал острый, критический тон, и главное— показал сельским коммунистам ясную перспективу, рассказал, какими богатыми и могучими станут Чубинцы в недалеком будущем. Он же директор банка, все цифры у него в руках… И не пожаловался никому, что у него снова ноет простреленное плечо… Кострицу тяжело ранили еще при штурме Зимнего. Он брал его вместе с балтийскими моряками. На руках у него до сих пор синеют шрамы от кандалов Петропавловской крепости. Вот он какой, наш Остап Якимович Кострица. И ничего, скромный человек. А я вот, выходит, машину захотел. Что поделаешь?