Характер морской - Василий Степанович Кучер

— Начинаем, товарищи, лекцию! После нее, если не приедет кино, будут танцы. Взрослых прошу присматривать за детьми, чтобы не баловались. Начинайте, Максим Иванович!　

Максим развернул свои конспекты, отпечатанные　на стеклографе, но говорил, не заглядывая в них. Рассказывал тихо, спокойно, иногда посматривая в окно, откуда задувал пахучий теплый ветер, настоенный на любистке и мяте…　

Лекция окончилась. Максим налил в кружку воды, выпил, спросил:　

— Вопросы будут?　

Зал начал аплодировать все громче и громче. Когда утихли аплодисменты, старый Лихолат задвигался на своем месте и прокряхтел:　

— А ну, пропустите меня к нему.　

Старый матрос прошел к столу, зачем-то трогая кнут за голенищем. Он смерил острым взглядом Максима, громко спросил:　

— А ты, сынку, был там, в Порт-Артуре?　

В зале раздался смешок, а Оля Козырь так и подскочила:　

— Дедушка, ну что вы?　

— Подожди, девка, не тебе чарка, — махнул ей Лихолат и пододвинулся ближе к Максиму. — Значит, не был? А я был там и все видел. Я не за собаку Стесселя воевал, не за царя, а за Родину, за Россию, значит, и за народ наш. И два моих георгиевских креста за это. Очень тяжело было в Порт-Артуре, и нас, моряков, с броненосца «Полтава» послали на Золотую гору, в окопы береговой артиллерии. Два взвода. По пять атак в день отбивали. Штыками, саперными лопатками, гранатами, а бывало, и камнями. И отстояли мы свою батарею. Я и там, на Золотой горе, ивы посадил. Помню однажды…　

Зал ожил, будто проснулся от задумчивости. Максим стоял растерянный. А старый матрос расхаживал перед столом, размахивал руками и все рассказывал, рассказывал…　

— Борщ варили из гнилой капусты, сухари давали червивые. Началась цинга. До царя далеко, до бога высоко… Эй, вы там, ребята, не хихикайте, вам скоро в матросы идти, так это я вам говорю, чтобы знали, как нужно воевать за народ, живота своего не жалея. Вот такое добавление у меня к лектору.　

Гром аплодисментов потряс зал, дед Корней подождал, пока они утихнут. Потом он, как и Максим, налил себе в кружку воды, выпил, утер рукавом усы и спросил:　

— Вопросы будут?　

В зале зашумели, кто-то с задней скамейки выкрикнул:　

— У меня есть вопрос!　

Все оглянулись на голос и узнали Павла Головаху, бригадира. Пробираясь к столу, он бросил на ходу:　

— Можно, дедушка Корней?　

— Можно, — ответил тот.　

Я заметил, как Максим Чепурной вдруг отступил к стене.　

— Вы, дедушка, все же сдали Порт-Артур. А почему сдали, лектор сейчас нам разъяснил, — сказал Головаха, — а я вот брал Порт-Артур. Брал под командованием нашего маршала Малиновского, Родиона Яковлевича. Ясно? Садитесь, дедушка, а то ноги заболят…　

Лихолат расправил усы, с достоинством сел за стол и усадил около себя смущенного Максима.　

— Наш Тихоокеанский флот, дедушка Корней, стоял далеко, за Японским и Желтым морями. И наш крейсер тоже. Но в ту ночь мы стали крылатыми. Наш воздушный десант упал на Порт-Артур, как гром с ясного неба. А через несколько дней на том месте, где когда-то, дедушка, стояла ваша первая Тихоокеанская эскадра, бросили якоря советские корабли. Мы, дедушка Корней, подняли над Золотой горой Красное знамя, чтобы весь мир его увидел. И низко поклонились могилам русских солдат и матросов…　

Павел стоял, словно на параде, по команде «Смирно», хотя был он в потертом бушлате и старой полинявшей тельняшке. Говорил Головаха кратко, но каждое его слово было полно гордости за трудную и славную матросскую жизнь. В зале стало так тихо, что все услышали, как на запруде урчит вода. Даже Максим опомнился, справился со смущением и уже не сводил глаз с бывалого моряка.　

— И чтобы мир был во всем мире, — заканчивал Головаха, — чтобы люди жили счастливо. Теперь в Порт-Артуре наш верный друг стоит, великий китайский народ. То его земля, его крепость. И больше, дедушка, не будет того, что было в ваше время. Не будет!　

И сел около старика.　

Раскрасневшаяся и возбужденная Оля Козырь успокаивала разбушевавшуюся аудиторию.　

— Будут еще вопросы? — спросила она.　

— Нет, — послышалось сбоку. — Дед Корней все разъяснил, а бригадир добавил. Ясно!　

— Не ясно, — вдруг сказал дед Корней. — У меня есть вопрос.　

— Давайте, дедушка, — спокойно сказал Павел Головаха.　

— А как там мои ивы, Павел, случайно не видел?　

— Почему не видел. Видел на Золотой горе. Растут, дедушка!　

В зале снова загремели аплодисменты, послышались одобрительные возгласы. И снова Оля успокаивала колхозников.　

— А какую оценку лекции дадим? — наконец спросила она.　

— Пять с плюсом!　

— Я тоже так думаю, — сказал Оля. — Лекция получилась действительно коллективная, можно сказать, народная. Объявляется перерыв.　

Задвигали скамейками и стульями, курильщики запыхтели папиросами, Максим начал убирать свои бумаги, косо поглядывая на меня. Его глаза так и говорили: «Ну, видел такое? Вот тебе и чубинцы, когда-то отсталое село! Вот так они здесь живут, наши матросы!»　

К нему подошел Корней Лихолат.　

— Ты, сыну, не обижайся, если что не так. Хотя, ты же сам матрос. Пойдем-ка ко мне, заночуем.　

Максим пробовал отказаться.　

— Поздно, дедушка. Ваша Пелагея сердиться будет…　

— Что! — вскипел старик, но сразу же остыл. — Идем…　

На высокой плотине, где ослепительно сияла электростанция, Корней остановился, посмотрел на высокие ивы и тополя, мечтательно произнес:　

— Слышите, как шумят ивы! А они хотели, чтобы около такой станции да не было ив. Но по-моему вышло. Шумят.　

— Шумят, — отозвался Максим негромко. — Вот так и море шумит…　

И слышалась в этих словах затаенная тоска по далекому и родному морю.

Гости въехали в село неожиданно. Катавшиеся на пруду мальчишки вмиг перемешались. Старое деревянное колесо вдруг остановилось, и вся детвора полетела с санок на чистый лед, так что он даже зазвенел. Рыбаки бросили свои проруби и побежали к плотине. Но где им было в валенках и кожухах догнать веселую детвору, которая сыпанула с пруда на дорогу, звонко выкрикивая:　

— Едут! Наши едут! Перехватим!　

Но попробуй перехватить, если на самой горе вперед вырвался матрос Петро Искра. Он так пустил своих трех жеребцов, что звонкий колокольчик под дугой захлебнулся, а медные бубенцы чуть не отлетели от упряжки. Вот сумасшедший! Опять перегнал Игната Петровича, председателя колхоза, и первым прилетел на плотину. И уже на плотине встал, загородив санями всю дорогу. Встал, правда, у своей станции, тут же, у мельницы. Гордый. Ни за что на свете не пустит другие