Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев

Липатов звучно и не очень искренне расхохотался:

— Заело, дорогой мой, а?

— Заело.

— Нет никаких жалоб, успокойся. Это я так, собственный интерес проявляю…

Колокольцев секунду помолчал.

— Пойдемте к командиру дивизиона, на огневую?

Липатов, чувствуя, что продолжения разговора не состоится, охотно согласился:

— Пошли.

Весь городок был залит ярким, не по-февральски сверкающим солнцем. Голубой свет слепил глаза, и сосны вокруг казались от этого черно-зелеными.

— Благодать! — жмурясь, сказал Липатов. — Честное слово: у вас тут благодать!

Колокольцев усмехнулся:

— А вот многие из наших вам завидуют. Какой-никакой, а город.

— Это тоже верно. Кому что досталось. Мы все под начальством ходим. Сегодня я в городе, завтра ты. Но я лично не стал бы завидовать нам, штабникам. Канцелярия! Входящие, исходящие… писанина…

— Зависит от стиля. И от человека.

— Все ершишься, замполит? — Липатов взял Колокольцева за локоть. — Хорошо, конечно. Но иногда рискованно…

— Надо ж кому-то и рисковать. Привык правду в глаза…

Огневая дивизиона открылась перед ними внезапно. Сосняк сразу кончился, и они оба невольно остановились на краю большой ровной площадки, изрезанной тропками. Снег слепяще голубел на солнце. Установок не было видно за брустверами круглых окопов. Ближе к опушке стояли спецмашины КП и станции наведения, в стороне от стартовой чернела коробка СРЦ. От них тянулись по белому снегу длинные синие тени.

Колокольцев пропустил Липатова по тропке вперед и шел сзади, глядя на его широкую спину и по-прежнему думая, зачем он приехал.

— Что у вас сейчас по плану? — придерживая шаг, обернулся Липатов.

— У всех — разное.

— Например?

— Техники в кабинах, стартовики в классе. Расчет КП у себя.

— Комплексные тренировки часто проводите?

— По расписанию. Стараемся совместно с перехватчиками.

— Дружите?

Колокольцев улыбнулся:

— Надо дружить.

Внешне Гришанин ничем не показал своего удивления, когда у раскрытой дверцы кабины КП увидел мощную фигуру Липатова. Но замполит все-таки заметил, что на секунду — всего на какую-то секунду — в глазах командира дивизиона мелькнули недоумение и тревога.

В кабине кроме него сидели только два оператора и кто-то из офицеров.

— Перерыв, — сказал Гришанин. — Можно покурить.

Он молча поздоровался с Липатовым за руку и стал ждать, пока выйдут техники и операторы.

— Я официально не представляюсь, — сказал Липатов, высматривая, где бы сесть. — Ведь мы с тобой старые друзья. Формальности ни к чему.

— Дружба дружбой, а служба службой, — как-то чересчур сурово ответил командир дивизиона. — Давно прикатил?

— Час, не больше…

— Зачем?

Липатов попробовал заглянуть командиру дивизиона в глаза:

— Что-то ты, Петр Иваныч, не в настроении. Точно?

— Да нет, нормально.

— Проведать, мой дорогой, тебя приехал — вот зачем! А если серьезно — начальство приказало поинтересоваться работой расчета СРЦ, опытом вашего Люльева, посмотреть, как вы тут зимуете. В общем — выяснить обстановку, ход занятий и доложить лично Астахову. Скоро праздник, сам понимаешь… Кое-какие итоги, приказы, поощрения…

В дивизионе Липатов пробыл три дня, почти все время на станции Люльева, и все эти три дня Гришанину не давала покоя горькая и неотвязная мысль: неужели решили предложить ему подаваться в запас? Решили и теперь собирают «материальчик» для «объективного» обоснования этого решения, а опыт Люльева — просто «прикрытие». За дело он был спокоен: не хуже, чем у других. Но ведь если поставить перед собой цель найти повод для увольнения — повод будет найден.

Он пригласил Липатова жить эти дни у него: может быть, дома, в дружеском разговоре, намекнет, предупредит по-товарищески. Но тот отказался: «Не стоит, буду стеснять. Да и люди могут понять это не так, как нужно. Все-таки я не лично к тебе на блины приехал, а в служебную командировку». Попросил поставить койку в штабе. И зашел только один раз — в первый день. Подарил Юрке игрушку — заводной самолет, отобедал, поболтал с Валерией, вспоминая службу в Германии, и раскланялся:

— Дела! Дела! Времени — в обрез, а дел, уважаемая Валерия Александровна, извините, выше макушки.

Липатов объективно и весьма положительно оцепил опыт капитана Люльева, посоветовал много дельного, нового — из того, что родилось в соседних частях, — собирал младших офицеров, разъяснял им принципы комплексных занятий и индивидуальной подготовки, щегольнул интересной, «столичной» информацией о новостях там, «вверху». Но Гришанин не переставал уверять себя, что у Липатова кроме всего прочего была еще какая-то другая, своего рода «секретная» миссия. Он долго не решался спросить об этом — и из самолюбия и просто потому, что боялся — вдруг Липатов скажет: да, готовься распрощаться с дивизионом.

Наконец он поборол самого себя, спросил:

— Не собираются там меня куда-нибудь?..

— Не понимаю! — удивленно поднял левую бровь Липатов, и это его удивление показалось командиру дивизиона не очень естественным.

— Ну… все-таки мне… Я уже пятый десяток давно разменял. Молодые идут на смену. Надо уступать дорогу.

— А-а! — протянул Липатов. — Вот ты о чем! От этого, мой дорогой, никто из нас не застрахован. Придет время — каждого попросят: и тебя и меня…

Гришанин обиделся:

— Я же сказал ясно. А ты опять — в общем плане.

— Вроде пока ничего не слышно… Хотя кое-какие разговорчики, прямо тебе скажу, не в твою пользу.

— О чем? — сурово спросил Гришанин, уже догадавшийся, что именно имеется в виду.

— Личного порядка, семейного.

— И что же?

— Сам знаешь, какие есть деятели — лишь бы за что-нибудь зацепиться…

— Разве это имеет отношение к службе?

— Имеет, к сожалению. Если у командира с женой не того… Ну, если она… В общем, тебе ясно. И ради всех святых, не обижайся: сам же на этот разговор напросился.